Его поместили на кладбище, которое, оказывается, было на территории Азкабана. Маленький обветшалый могильник находился на заброшенном внутреннем дворе тюрьмы. Белла там никогда не была. Некоторые обитатели нижнего уровня тюрьмы могли наблюдать из своих окон обнесенный тонкой, дырявой стеной пустырь, на котором не росло ни деревьев, ни травы… лишь голая, обмерзшая земля была рассыпана поверх скалистой поверхности, через которую не пробивались никакие ростки жизни.
И там было вкопано в ряд множество серых надгробий с номерами, без всяких украшений. Говорили, что под ними как раз и лежали умершие в этой тюрьме, брошенные родственниками заключенные. Говорили, что в некоторых могилах лежало и по несколько заключенных.
Слух о братских могилах зародился из-за того, что кто-то сумел подглядеть как на могильных плитах выбивали сразу несколько номеров. И этот кто-то трактовал эту информацию по своему.
Морозный ветер без конца гулял вдоль симметричных каменных плит, обтачивая их до кривизны. Единственное, что оставалось неповрежденным стихией — это таинственные числа, которыми подписывали могилы. Никому не было известно, правда, кому нужны эти «подписи» для могил, которые все равно никто не навещал.
Никто особо и не ломал голову в догадках.
Смерть сына Крауча кое-что исправила в порядке жизни оставшихся в живых остальных, скелету подобных, заключенных.
Еду приносили теперь ровно три раза в день, вместо прежних двух. Порции увеличили раза в два. Иногда пищу насыпали с горкой.
На завтрак подавали прежнюю тарелку овсяных комков серого цвета, на вкус напоминающих переваренную кашу. На обед — похлебку с слипшейся шаром крупой, небольшими кусками мяса и куском засохшего хлеба, которым можно было бы забивать гвозди или создавать новые трещины на тюремных стенах. По вечерам прибавился повторный кусок хлеба и стакан кипятка. Это можно было назвать своеобразным десертом вместо полноценного ужина. По выходным за хорошее поведение (как про себя называла это Беллатриса) к ужину подавали еще крупно нашинкованную капусту, кислую настолько, что она щурилась, стоило только ее проглотить. Все это приносили заключенным, когда в тюрьме близился час сна.
Не сказать все-таки, что от этого расширившегося рациона заключенные начали жить беззаботно. Страшные штормы, бушевавшие над тюрьмой, не утихали и становились с каждым днем все сильнее.
Каждый год это повторялось и кажется, с каждым годом становилось все холоднее и холоднее в то время, когда в обычном мире начиналась зима.
В Азкабане всегда было холодно, ветер мог утихнуть лишь на пару дней, которые казались заключенным минутным мгновением. Зима была здесь вечной. Аномальной зимой. Ничего кроме душащих морозом ветров тут обычно не случалось. Ни воздушных красивых хлопьев снега, ни кружащейся в танце вьюги, ничего. Лишь только холодные, маленькие градины выпадали из свинцовых туч и ударялись о стены тюрьмы, о решетки и о головы несчастных, спавших в камерах. Ничто не спасало их от холода — ни тонкие, разорванные одеяла, накрывшись по самые уши которыми они пытались заснуть, вжимаясь в свои трещавшие койки. Ни их сношенные мантии. Ни кипяток, который им подавали на ужин с хлебом.
Градины губили здоровье многих людей, бессонница и страх смерти приближали к кончине, а когда скрипучие морозы достигали критической минусовой отметки, смертность возрастала в разы. Одичалое кладбище в Азкабане пополнялось телами тех жертв зимы, чью память на свободе никто не почтил.
К тому же еда, которая была ужасной и скудной, с каждым днем становилась все противнее. Похлебка без тонкой ледяной корочки уже была пределом мечтаний. Это помогало Дементорам забирать души заключенных скорее. Ибо каждый раз, когда они видели свой обед их надежды разбивались об острую, как скалы тюрьмы реальность. Мучительные грезы губили их разум, мешали спать и есть, мирно доживать. Душа, иссохшая душа морщась и загнивая от ужаса, сгущавшихся с каждым днем страшных красок тюрьмы, покидала тело навсегда.
То же самое происходило сейчас и с Беллой. Она не замечала этого страшного процесса в своей собственной душе, она замечала, как гибнет лишь только телесно, потому как к отчаянию она привыкла уже давно, еще до тюрьмы.
Размачивая твердый как кирпич хлеб в ледяной воде, она кусала нижнюю губу от голода, посасывала свисавшую с ее головы серую прядь волос. Она отпустила ломтик хлеба в стакан и спрятала замерзшие руки в карманы мантии. Пальцы инстинктивно прижимались к источнику слабого тепла и она едва смогла заставить себя вынуть их из кармана, чтобы схватить хлеб, попить водички и упасть на койку в усталости.
Капусту на этой неделе ей подавать не стали.
Она извлекла из кружки размякшую жижу, бывшую хлебом и пожевала передними зубами, единственными, которые не болели у нее при еде. Однако, с голода забывая контролировать свою челюсть, она спровоцировала очередное кровотечение.
