Она закричала так громко, что должны были затрястись стены. Упала на колени и вздрагивая от слез. Взмолилась и снова завопила, будто такое изучение собственного тела убивало ее каждым прикосновением.
Она не видела ничего кругом, непроницаемый мрак завязал ей очи пеленой.
В день воскрешения Темного Лорда она кричала слишком истошно. И потому ее в наказание вернули в темноту.
****
Вернувшись в свою камеру, через неизвестно какое количество недель или дней, она больше всего на свете она боялась увидеть там Лестрейнджа. Дементоры небрежно вели ее на цепи, как дрессированное животное и внушали ее воображению лишь те сцены, как весь тот, наверняка наполовину не запомнившийся ей ужас, повторятся вновь и вновь с тройной силой.
Однако она зря накрутила саму себя. По камере гулял ветер, ее койка была пуста. А на противоположной, без одеяла, подушки и личных вещей никто не сидел. Сняв с Беллы темный мешок Дементор дал ей возможность уединится, упарив в сторону чужих камер.
А она ведь почему-то больше не надеялась сюда вернуться. И одновременно боялась возвращения, если то произойдет.
Держась подальше от койки напротив, она села на свою собственную, прижимаясь к стене. Слушая шаги за решеткой. Бушующее море. Стук собственного, нещадно ослабевшего за годы сердца. Кирпичи на стене покрылись еще большей влагой, за решеткой сияли, на удивление не закрытые облаками редкие звезды. И как никогда раньше смотря на них она молила, а не мечтала. Молила о том, чтобы в камеру никто не заходил и не возвращался. И только об этом она молила, смотря на постепенно терявшиеся за облаками мерцающие огни — редчайшее явление здесь, прикасаясь кончиками пальцев сырой кладки.
Сон едва не приласкал ее, и она чуть не уснула, но она знала, что не может спать и боится, что не дай бог заснет. В камеру начали сыпаться редкие капли дождя. Тихий дождь крапал. Лунки с водой постепенно заполнились влагой, но Белла как обычно не кинулась на колени чтобы собрать редкие капельки. А застыла в задумчивости.
Дождь перешел в ливень, постепенно успокоился, и небо, очистившись от туч, заволокло туманном. В тюрьме стало немого тише, чем обычно, смолкло почти все, кроме чьего-то глухого плача вдалеке. Плача, который будто бы специально был слышен все меньше и меньше.
Согнувшись Белла сидела, смотря в пол. Ждала. Пугалась. Хотя все больше чувствовала равнодушие.
Так она смотрела в каменную кладку очень и очень долго до тех пор, пока где-то вдалеке, очень резкий вскрик, от которого внутренности ее похолодели, не раздался из недр Азкабана. Но услышанный ей звук будто исчез в воздухе, как слуховая галлюцинация. Она вскочила с места, сжав трясущимися руками цепи.
Из-под ее койки выскользнуло письмо, и она тут же схватила его, не думая. Разорвала конверт, забывая даже о том, что поклялась себе никогда не читать его.
Это было письмо ее матери — Друэллы Блэк. Исписанные кривым подчерком страницы были так не похожи на обычные письма ее матери… но подписано было ее именем. Под конец подчерк и того становился резко другим. Однако ничему не удивляясь, Белла принялась за чтение:
Здравствуй, Беллатриса.
Прошло много лет, я могла знать о твоей судьбе лишь только из Ежедневного Пророка, который, признаюсь, писал о тебе нечасто. И только оттуда. Потому что нам эти годы не позволяли писать тебе письма. Наверное, ты догадалась. Но как только позволили, мы с Цисси принялись за дело. Хотя, по правде говоря, я не жаждала все эти годы связываться с тобой, понимая, что ты все равно не ответишь. Какой смысл добиваться общения с человеком против воли, когда и тебе это не особенно надо?
Но это письмо я пишу. Пишу только потому, что я умираю, и мне надо сказать кое-что. Очень важное. Жизнь выжимает соки из меня каждую секунду, каждую минуту. Я не покидаю кровати и питаюсь только зельями. Изредка жиденькой кашей, может овощами. Уже прошло несколько лет моей болезни, я уже даже не чувствую боли. Лишь одиночество. Я живу в поместье твоей сестры Нарциссы, она согласилась приютить меня, хотя я знаю, что ее тяготит мое общество. Кингус не оказался верным мужем: как только я тяжело заболела, он нашел себе любовницу, не достойную нашего круга. Это только ради того, чтобы не терпеть меня — обузу, которая отягощала его положение, лишала возможности жить весело и раздольно. Как только я узнала о том, что происходит, я даже не стала злиться, и, разумеется, устраивать сцены — гордость, доставшаяся мне от моих предков, дала о себе знать. Я отпустила его, не показывая вида, переехала к твоей сестре, дабы не видеть его и не давать ему поводов позволить ему над собой поиздеваться. Мне даже не было дела до реакции чистокровного общества.
Говорить, что за болезнь я не буду, не имеет это значения. Скажу причины. Я заболела не только из-за возраста, но и из-за осознания того, какой позор ты и я, породив тебя, навлекли на нашу семью.
