История дождя полностью

Вергилий передвинул чайник с края плиты на горячую конфорку и стоял, грея руки, которые вовсе не нуждались в обогреве. Его глаза бродили по полкам, стенам, шкафу, вбирая все: маленький серебряный трофей, который один из Дедушкиных грейхаундов выиграл много лет назад в Голуэе; небольшую стопку памятных карточек, смотревших прямо на него в память о последнем Усопшем; пластикового Святого Младенца Иисуса Пражского; пакетик из оберточной бумаги с неиспользованными морковными семенами из магазина Чемберсов в Килраше; календарь Отцов Миссии Святейшего Сердца Иисуса Христа[499] с одной картинкой темнокожих африканских детей; картинку Святого Мартина де Поррес[500], которую никогда не использовали с картинкой перуанцев и вечного января; счет за электричество, торчащий из кружки, чтобы о нем не забыли; три белых фарфоровых подставки для яиц с миниатюрными сценами охоты — их подарила Пегги Ноттингем, и их никогда не использовали для яиц, но хранили в них чертежные кнопки и иногда заколки для волос, а еще две запасные красные Рождественские лампочки, и все это составляло целую историю вещей, которые создавали Наш Дом.

Все уже было на своих местах. В этом-то все дело. Если бы Папа открыл ящик в шкафу, то нашел бы, что он переполнен тем, что на первый взгляд было мусором. Высохшие маркеры Крайола[501], огрызки карандашей, путаницы тесемок и круглых резинок, игральные карты с пропавшими без вести Семеркой бубен и Тройкой Пик, единственная красная батарейка, круглая плоская коробка давно слипшихся леденцов, мяч для гольфа, крошечная отвертка из рождественской хлопушки, картонные пакетики с бумажными спичками, йо-йо[502], губная гармошка — вещи ничем не примечательные, за исключением того, что после смерти владельцев они станут объектом внимания вновь пришедших.

Где он нашел бы себе место в этом доме?

Чайник начал кипеть.

— Вы точно не хотите чаю?

— Он не готов. Оставь его, чтобы вскипел. — Бабушка не подняла глаз. Тесто ей поддавалось. — Что ты собираешься делать?

— Делать?

— Здесь. Чтобы заработать на жизнь.

С полной силой предплечья, бух! она бросила тесто на посыпанный мукой стол.

— Ну, есть земля, — сказал Вергилий.

— Земля плохая. И ты не фермер.

— Могу научиться.

Теперь чайник был на всех парах, но он не снял его.

— Ты умеешь делать что-нибудь еще?

Она не смотрела на него. Она месила тесто большими пальцами.

Но что он умел? Что знал?

Он знал Ахава, он знал мистера Талкингхорна[503], он знал Квентина Компсона[504] и Себастьяна Флайта[505] и Элизабет Беннет[506] и Эмму Бовари[507] и Алешу Карамазова[508], он знал Латинские Склонения и Французские Глаголы, Эрнана Кортеса, Евклида[509], «Узлы»[510], Столицы Мира, умел делать синтаксический разбор предложения, умел жить на консервах и сухом молоке. Он знал, как выглядит солнце в вечернее время в декабре недалеко от города Пунта-Аренас[511], как ветер из Кейптауна[512] несет аромат полыни весной, знал приливы и бури, знал, что на Кубе был остров La Isla de la Juventud[513], который имел точное географическое сходство с Островом Сокровищ РЛС, — но Вергилий Суейн не знал и не умел ничего, что мог бы делать в Графстве Клэр.

Бабушка слепила тесто в грубый круг и ребром ладони наметила крест на верхней поверхности.

— Что ж, пусть тогда будет земля, — сказала она. Затем похлопала ладонями, стряхивая крошки. — А я буду пить чай. — Она в последний раз затянулась сигаретой, повернула кран и облила водой пепельную башенку. Потом посмотрела из окна на выгул и на сенной амбар с тремя болтающимися досками. — Если справишься.

Ирландцы очень не любят терять лицо. Это правило Номер Один. Вот почему Кевин Коннорс назвал Кризис дьявольским шоу, и почему вся страна была унижена действиями банкиров и застройщиков. Не столько потому, что такое произошло, сколько потому, что все в мире теперь знали, что оно произошло, и мы еще раз стали «Этими ирландцами». Мы что угодно вынесем в уединенности наших собственных домов при условии, что мир не должен узнать об этом.

«Как народ, подобно лягушке»[514] является версией дорогой Эмили (Книга 2500, Эмили Дикинсон, «Полное собрание стихотворений», Фабер и Фабер, Лондон), так, прямо там и тогда, Бабушка решила, что если Вергилий Суейн станет фермером, он не станет таким, над каким люди будут смеяться.

Она открыла кухонную дверь, крикнула «Мэри, иди пить чай!» и сказала Вергилию «Иди со мной».