История дождя полностью

Это была игра света. Желая произвести впечатление на тот пейзаж, Вергилий наткнулся на кусок колючей проволоки, похороненной в траве, начал тянуть его и обнаружил, что у времени и природы крепкая хватка. Но упорствовал так, как мог упорствовать только мой отец. Безнадежным было это занятие. Но Папа так просто не сдавался. Колючки раскровянили его пальцы. Одна оставила длинный извилистый рубец на тыльной стороне его руки, о котором много лет спустя мы с Энеем сказали, что он похож на реку, и отец спросил, на какую, и тогда мы назвали ее Вергилиевой Рекой. Наконец, трава обиделась, разорвалась и отдала Папе проволоку. Тогда он отправился вдоль нее, нашел забытые границы, поднял сгнившие палки, которые когда-то служили столбами забора. Но когда он это сделал, проволока, освободившись от натяжения, начала скручиваться и запутываться позади него. Именно так Бог играл с моим отцом. Даже за маленьким успехом беспощадно следовала неудача. Отец возвратился, чтобы попытаться распрямить проволоку, и к тому времени, когда моя Мама увидела Папу, он стоял внутри мотка, и проволока мерцала вспышками в дождевом свете, и мой отец — вернее его промокшая фигура, — смеялся в ловушке, созданной собственными руками.

Я думаю, тогда-то Мама и поняла, что Папа не сдается никогда.

— Ты будто тонул в реке, — сказала она.

Вечером того же дня, после ужина, Вергилий вышел проверить коров. Это, как он уже знал, было важной частью сельского хозяйства. Незадолго до темноты Проверьте Коров. Если вы уже составили некоторое представление о моем отце, то знаете, что он понятия не имел, что еще надо проверять, кроме их фактического наличия. Если они стояли, он считал, что с ними все хорошо. Если они лежали, то он несколько раз крикнул бы «Хап!», чтобы заставить их встать, и затем ушел, оставив тех самых дам задаваться вопросом, почему их разбудили и подняли, и у них на мордах было бы коровье выражение, означающее Люди такие Странные. В тот первый вечер, в то самое время, когда Мама и Бабушка мыли посуду, он пошел через поля. Темнело на глазах. Он привык к темноте моря, а ведь она темнее всего, что еще есть в мире. Но он не привык к ощущению, будто нечто невидимое пролетает над ним. У него создалось впечатление, что воздух полон черных, чернее ночи, клочков ткани — или тряпок, — падающих с небес. Но не приземляющихся. С невозможной стремительностью одна такая тряпка нагоняла Папу и, прочертив дугу, исчезала, но тут же появлялась другая. Он наклонил голову, поднял руку и затем понял, что воздух наполнен летучими мышами.

Я их знаю. Я видела их внуков. Их жилище — крошечное отверстие в углу карниза в доме МакИнерни. Выходящих больше, чем входящих, но так всегда было в доме МакИнерни. Я выросла в деревне, и летучие мыши не пугают меня. Однако в тот вечер кровь Вергилия похолодела, будто летучие мыши были предзнаменованиями, будто напоминали, что рай не будет простым делом и что в мире есть темнота. В тот вечер Папа не возвратился через поля, а пробрался через кривые ворота на дорогу к МакИнерни.

Под ногами был гравий, идти было легче. Летучие мыши не перелетали через дорогу. Он шел между высокими зарослями дикой фуксии.

И увидел факелы.

В широкой и глубокой темноте Фахи даже один-единственный факел виден издалека, а сейчас их было столько, что казалось, из деревни вытекала извилистая огненная река, сужавшаяся в одних местах, становившаяся шире в других, и приближалась та река к нашему дому.

Прежде всего Вергилий почувствовал вину.

Отец Типп говорит, что два признака святых — во-первых, чувствовать, пусть и без причины, свою вину, и, во-вторых, постоянно чувствовать себя недостойным. Полагаю, мой отец думал, что заслужил то, что приближалось. Думаю, он понимал, что взял в жены самую красивую девушку в округе и потому его первой мыслью было: «Они доберутся до меня».

Он был в отъезде, помните? Долгое время он провел в море со своим воображением, и сейчас в его воображении произошло то же самое, что и в книге Уильяма Фолкнера, когда пришли с факелами[516].

Люди высвобождают свое неодобрение в огне. Они хотят прийти и сжечь наш дом дотла.

Но там было не несколько мужчин.

Там были все. Весь округ был уже в пути.

Папа стоял на дороге. Вот я и вовлечена в это повествование. И меня саму удивляет, как у меня получается заставить Томми Девлина рассказывать нашу повесть. Так вот, Вергилий просто стоял на дороге. Он не побежал предупредить Маму и Бабушку, не ворвался в кухню, не запер дверь, не придвинул стол к двери в ковбойском стиле и не заорал «Индейцы»[517]. Он стоял на дороге и ждал, а огненная река приближалась.