История дождя полностью

Чтобы была надежда, у вас должна быть вера. Это безумное сочетание. Вы должны верить, что все может стать лучше. Вы понятия не имеете, как именно, но каким-то образом должно. Это слепая штука, вера. Но я, кажется, вижу слишком много. Я лежу здесь в кровати-лодке, когда просыпаюсь. Я должна сразу же позвать Маму, чтобы она пришла, и раздвинула шторы, и использовала свой лучший радостный голос, чтобы изгнать мое уныние, но иногда я так не делаю — то есть не зову ее. Просыпаюсь и чувствую утреннюю усталость. Интересно, куда я пойду отсюда и каким образом я вообще могу пойти, — я смотрю через комнату на все мои книги и спрашиваю себя — а вдруг у меня получится сделать то, что я намеревалась? А вдруг у меня получится найти моего отца?

Я выгляжу серой. На самом деле так выгляжу. Зеркала должны быть запрещены точно так же, как Дядя Ноели запретил Новости. И то, и другое — враги надежды. Дядя Ноели объяснил, что не может слушать всезнающих экспертов по Плохим Ситуациям, — ведь те эксперты прежде были специалистами по экономическому процветанию, то есть по Буму, а потом, в Кризис, многие из них, будто мрачные соседи, втайне наслаждались своим участием в важных похоронах, — и поскольку время требовало чрезвычайной тактики, а сердце должно было быть чем-то поддержано, Дядя Ноели переключился на «Lyric FM»[520], стал слушать еще и «Marty in the Morning»[521] и подружился с Моцартом. Но нет возможности выключить зеркало, оно висит вот тут, над раковиной в ванной комнате, от него не уклониться, и в нем я серая.

— Я выгляжу серой? — спросила я Винсента Каннингема.

— Что?

Он сделал то, что делают люди, когда надеются, что вопрос отпадет сам собой, — притворился, будто он Роберт Де Ниро[522], что означает — он должен смахнуть три невидимых ворсинки с колена своих брюк и начать исследовать свои пальцы, а потом, нахмурившись, глядеть на то, что только он мог там увидеть. Если бы, как у мистера Пекснифа[523], у него была шляпа, он искал бы ответ в ней.

— Какое слово ты не понимаешь? Серая? Мое лицо, оно выглядит серым?

— Нет. Нет. Конечно, нет.

— Какого цвета мое лицо, как бы ты сказал?

— Нормального цвета.

— Это смешно. Очевидно же, у меня совсем не нормальный цвет. Никогда не был нормальным и никогда не будет.

— Ну ты же понимаешь, что я имею в виду.

— У меня под глазами круги. Какого они цвета?

— Нормального.

— Винсент.

— Син…еватые.

— Синевато-серые?

— Синевато-бледные.

— Это и есть то, что люди называют серым.

— Если ты не чувствуешь себя хорошо, возможно, тебе стоит лечь в больницу.

Существовало так много причин, почему это было смешно, что я даже не рискнула начать. В больнице графства началась Зимняя Рвотная Вирусная Инфекция[524], а Осенняя Рвотная Вирусная Инфекция, по-видимому, отбыла в Африку. Серый цвет лица не был состоянием, требующим неотложного лечения. У меня был Свой Взгляд на это, доказательством чему служило то, что я ела огромное количество говядины, чечевицы, бобов и шпината, принимала двойные дозы таблеток с Высоким Содержанием Железа, а мои внутренности были волшебной детской площадкой с качелями и горками для Pfizer[525], Roche[526], GlaxoSmithKline[527] и лекарства с названием, будто из «Звездного пути», AstraZeneca[528].

— Просто признай это. Я выгляжу серой.

— Выглядишь.

— Спасибо.

— На здоровье.

Я получила меньше удовлетворения, чем надеялась.

— Мои волосы похожи на старую солому.

— О, Рут, нет, они… Хотя да, похожи.

— Спасибо.

Если вы чувствуете безнадежность, вам хочется, чтобы кто-нибудь еще тоже ее чувствовал. Это одно из высших противоречий в человеческой натуре. Но у Винсента Каннингема одно из тех жизнерадостных сердец, какие всплывают, когда вы пытаетесь затолкнуть их под воду.

— Я вымою их, — сказал он.

— Что?

— Да ладно. Я вымою твои волосы.

— Сначала полетай вокруг комнаты. Почему бы нет?

— Да ладно, почувствуешь себя лучше.

— Я не позволю тебе мыть мои волосы.

Он уже направлялся в ванную.

— Я подготовлю воду.

— Винсент! Винсент!