История дождя полностью

Я услышала, как из кранов льется вода. Нужно время, чтобы теплая вода поднялась сюда. Мой отец устроил ванную, пользуясь указаниями из подержанной книги «Руководство для Домовладельцев» (Книга 1981, Ридерз дайджест, Нью-Йорк), которую раздобыл в магазине Спеллисси в Эннисе. Устройство ванной оказалось крепким орешком. Корешок книги сломан, на страницах, вспухших от воды, приведены Основы Домашнего Водопровода и Канализации, и либо мой отец, либо один из предыдущих владельцев немного утопил книгу во время своих попыток что-то сделать. Но теперь поворачиваешь кран… и ничего не происходит. Когда я была моложе, то часто воображала, что вода должна прибыть в ванную из реки, и не возражала против того, чтобы подождать — ведь мой отец сам сотворил это чудо техники. Сначала ничего не происходит; кран открыт до упора, и это будто испытание — насколько крепка вера в то, что вода появится, и как только поверишь, можно на самом деле услышать крошечный вздох, исходящий из носика крана. Это подтверждение веры в то, что скоро воздух станет водой, надо лишь вынести стояние на холоде еще чуть дольше. Холодная вода бежит целую вечность. Бежит, пока не начинаешь думать, что тепла не существует, и тут раздается стук из «Макбета»[529]. Стук где-то в доме, но никто не может сказать, где именно. Потом стук переходит в лязг, доносящийся из-под деревянной обшивки стен, и трубы трещат так, как щелкают больные суставы при артрите. Затем ощущается болезненное сопротивление течению, и наконец становится понятно, что вера принесла результат, и горячая вода начинает литься с серией воздушных отрыжек и внезапным громким всплеском триумфа.

Винсент вошел с банным полотенцем.

— Ладно, — сказал он.

— Что ладно?

— Ты почувствуешь себя лучше.

— Спятил, что ли?

— Да, — ответил он. Его волосы торчали вверх, и он безумно хлопал ресницами, когда начал стягивать с меня пуховое одеяло. — Давай же.

— Послушай, Видал[530], не то чтобы я не ценила…

Он уже просунул руку мне под спину и понял, что я легче, чем ему казалось, что у меня так мало субстанции, и на мгновение он, должно быть, подумал, что его рука прошла сквозь меня, что я ему пригрезилась, за исключением того, что если бы и вправду пригрезилась, то ему, вероятно, не пригрезилась бы серая кожа, или соломенные волосы, или, вполне возможно, мои замашки. Он приподнял меня. Я держалась за него.

— Ты спятил, — повторила я. Я была так удивлена, что не могла говорить длинными предложениями.

Он приладил деревянный стул спинкой к раковине и положил дважды свернутое полотенце, сделав из него опору для шеи. От воды поднимался пар.

— Вот.

— Ты ошпаришь меня.

Он осторожно усадил меня, потом отвел свою руку, сделав паузу лишь на миг, чтобы убедиться, что я все еще сижу на стуле. Засучивая рукава, он повернулся к раковине.

— Винсент.

Я сидела к нему спиной.

— Я знаю.

Он опустил в воду локоть.

— Нет, но…

— Давай. — Он взял мои волосы. — Откинься назад.

— Ты вообще когда-нибудь…

— Рут, откинься назад.

Я положила голову на опору. И мои волосы оказались в воде. Его руки подталкивали воду к волосам, обращаясь с ними так, будто они были золотыми волосами из сказки. Потом он зачерпнул воду рукой и дал воде течь по моей голове, опускал руку, опять зачерпывал воду и опять давал ей течь, и это почему-то казалось теперь самым древним и естественным ритмом в мире, то течение воды по голове. Я сидела, откинувшись назад, и мои глаза были обращены на Винсента, но он смотрел только на мои волосы и на то, что делал, а взгляд у него был такой, какой можно видеть у мальчиков и мужчин, когда они заняты серьезной, запутанной и жизненно важной задачей. Его пальцы нанесли шампунь на мои волосы. Моя голова стала утешительной твердостью, я знала это, и на краю моей субстанции был череп, и Винсент взбил пену на нем, а затем разглаживал мои волосы по всей длине, иногда позволяя им перемещаться между его ладонями. Время от времени он одной рукой добавлял шампунь, а другой наливал на волосы воду. Она пролилась мне на лоб, Винсент принес свои извинения, я сказала, что все в порядке, но со своего рода высшей нежностью он промокнул мои глаза концом полотенца и затем возвратился к мытью с той же сосредоточенной нежностью. Мне было нечего сказать. Я лежу на полотенце, Винсент меняет воду и начинает ополаскивать волосы. Вода не кажется водой. Она похожа на грезы о воде, текущей по мне, я закрыла глаза и чувствовала руки Винсента, и воду, и ее течение, и своего рода невозможное ощущение освобождения, наполнения и очищения, будто происходящее было крещением, простым и чистым потоком благодати, будто вопреки всему появились основания для надежды.