Вергилий весь день оставался в той слякотной канаве. Он работал лопатой вслепую, стоя в коричневой жиже. Он поднимал скользкие слои перегноя, жирно намазывал их на край канавы, и грязная трава вдоль границы луга демонстрировала Папины успехи. Он рассчитывал провести всего-то час, освобождая канаву от камней, и еще два, откапывая затянутое илом дно. Почему вообще сточные канавы засоряются — для меня загадка. Почему, когда все лишнее выкопано и вода течет, так не остается навсегда, — не могу сказать. Не знаю, происходит ли это везде, или существует в природе нечто, что не любит стекать, —
Черенок лопаты в конце концов сломался, однако отец продолжал работать, используя только железную часть, закатав рукава и опуская руки гораздо глубже. После долгого перерыва с моря пришел дождь и полился на спину мужчины, склонившегося ниже уровня земли. Подошли Коровы и с любопытством стали разглядывать Папу. После обеда, надев огромное всепогодное пальто электромонтера, какие были выданы всем в Фахе, когда начали строить электростанцию, вышла Мама и сказала Папе, что на сегодня он сделал достаточно. Он выпрямился, продолжая стоять в канаве и испытывая дюжину разных болей. Его волосы сроднились с грязью, лицо было неумело раскрашено всплесками из канавы, глаза будто подведены тушью. Дождевая и сточная воды пропитали его одежду насквозь.
— Вергилий, иди домой.
Он улыбнулся. Да, он это сделал: улыбнулся.
Это был восторг. Ведь Суейны еще и люди крайностей.
Точно как святые. Или как безумные.
— Осталось совсем немного, — сказал Папа.
— Ты весь промок.
— Со мной все хорошо.
Дождь лил вниз по вертикали, омывая Папино лицо, лупил по плечам и скатывался со всепогодного Маминого пальто электромонтера.
— Вергилий.
— Я дочищу канаву. Будет одна сделанная работа.
Мама посмотрела сверху вниз на него, на своего молодого мужа, потом посмотрела назад. Три четверти канавы были очищены, но вода по ней еще не бежала. Темные кучи выкопанной массы тянулись вдоль края канавы, как некий код, как символы в неясном математическом доказательстве, которое продвинулось досюда, но еще не дошло до заключения. Еще ничего не было доказано.
— Ты собираешься достичь невозможного? — спросила Мама, уже зная ответ.
Дождь и энтузиазм придавали блеск Папиным глазам.
— Думаю, да.
Ей пришлось кусать губы, чтобы не дать себе улыбнуться. У нее было то чувство отпадения от мира, какое часто исходило от Папы. Быстрое и легкое чувство, так непохожее на бремя ответственности, вошедшее в дом после того, как умер Мамин отец. И это новое чувство было похоже на крылья, зарождающиеся внутри нее.
— Ладно, раз так, — сказала она.
Затем развернулась и зашагала назад через покрытый лужами луг. Три ярких светозарных полосы на спине ее пальто отражали последний свет, и казалось, будто в Маме зажжены три ряда свечей.
Тогда в нашем доме не было ни котла, ни центрального отопления. Была печь, и был огонь, и большие кастрюли для горячей воды. Когда Вергилий вернулся, уже было темно. Бабушка ушла в церковь к чтению Апостольских Посланий. Наклонившись, Папа вошел под песню дождя на рифленой крыше задней кухни. От него исходил запах чего-то доисторического.
— Я ее прочистил.
— Снимай одежду, — сказала Мэри. Чтобы устоять перед непреодолимым желанием обнять Папу, она повернулась к тем четырем кастрюлям, которые нагрела так, что от них поднимался пар.
Папа увидел стоячую ванну на полу.
— Снимай все.
Когда я читала ароматизированные белой лилией издания в мягкой обложке
Мэри опускает в воду губку и отжимает ее. Поднимается пар.
Голый Вергилий шагает по каменным плитам пола.
