Как все вообще в этой первой войне царя поразительно и внезапно, полно живости и силы, так главным образом этот переход. Две недели тому назад он дал последнее сражение у Пелиона; при известии о происходящих в Фивах событиях, он выступил, в неделю прошел через горы и достиг Пелины при верховьях Пенея; быстро пройдя далее к Сперхею, перейдя через Фермопилы и вступив в пределы Беотии, он стоял теперь у Онхеста, в двух милях от Фив, почти в 60 милях от Пелиона. [72] Первым последствием его внезапного появления было то, что шедшие на помощь народы Аркадии не отважились идти далее Истма, что афиняне определили не двигать своих войск до тех пор, пока не решится начатая против Александра борьба, и что орхоменяне, платейцы, феспийцы, фокейцы и другие враги фиванцев, считавшие себя уже совершенно отданными в жертву ярости своих прежних мучителей, с удвоенным рвением примкнули к македонянам. Царь не думал сразу прибегать к силе; он двинулся с войском из Онхеста и стал лагерем перед северною стеною около гимназии Иолая, ожидая, что фиванцы, увидев перед собой его войско, поймут все безумие своего предприятия и будут просить о мирном соглашении. Но они, хотя и лишенные всяких надежд на помощь, и не думали смириться, а приказали всадникам и легковооруженным произвести вылазку, причем им удалось оттеснить назад неприятельские форпосты, и с удвоенным рвением стали наступать к Кадмее. Даже и теперь Александр все еще медлил начать борьбу, которая, будучи раз начата, должна была иметь роковые последствия для греческого города; на второй день он двинулся к южным воротам, ведущим в сторону Афин и к которым с внутренней стороны примыкает Кадмея, и стал здесь лагерем, чтобы быть вблизи для поддержки находившихся в цитадели македонян; он все еще медлил с нападением. Говорят, он дал знать находившимся в городе, что, если они выдадут зачинщиков восстания Феникса и Профита, то он простит и забудет случившееся. [73] Многие в городе советовали и даже требовали, чтобы было послано к царю с просьбой о прощении; но беотархи, изгнанники и те, которые пригласили их возвратиться, не ожидая от Александра никакого дружеского приема, убеждали народ сопротивляться до последней возможности; царю, говорили они, должно ответить: если он желает мира, то пусть выдаст им Антипатра и Филоту; должно объявить, что все, кто заодно с ними и с персидским царем желает освободить Элладу, приглашаются явиться к ним в город. [74] Александр еще и теперь не хотел нападать.
Но Пердикка, фаланга которого составляла авангард македонского лагеря и стояла недалеко от неприятельских окопов, счел минуту для нападения настолько благоприятною, что, не дожидаясь приказа Александра, атаковал укрепления, прорвался через них и напал на неприятельские аванпосты. [75]
Аминта, стоявший со своей фалангой рядом с Пердиккой, тоже быстро выступил из лагеря и следом за ним напал на второй вал. Царь видел их движения и, боясь оставить их одних против неприятеля, приказал стрелкам и агрианам ворваться в окопы, а агеме велел выступить вместе с другими гипаспистами, но остановиться перед наружными окопами. При штурме второго вала пал тяжело раненный Пердикка, но две фаланги, соединившись со стрелками и агрианами, взяли вал приступом и проникли в город через ложбину ворот Электры до самого Гераклеона, когда фиванцы оборотились с громким криком и ринулись на македонян, так что последние со значительным уроном - пало семьдесят стрелков и в том числе их предводитель, критянин Эврибот - бегом принуждены были отступить к гипаспистам. В эту минуту Александр, видя, что занятые преследованием фиванцы не соблюдают никакого порядка, быстро двинулся на них с сомкнутою фалангою; они были опрокинуты и бежали так поспешно, что македоняне вместе с ними ворвались в ворота, между тем как в то же время в других местах стена, лишенная вследствие множества находившихся вне ее аванпостов всякой защиты, была занята взошедшими на нее македонянами и сообщение с Кадмеей было восстановлено. Теперь для города не было спасения; гарнизон Кадмеи с частью ворвавшихся бросился в нижний город на Амфион; другие перелезли через стены и бегом бросились на рынок. Тщетно сражались фиванцы с отчаянною храбростью; со всех сторон проникали в город враги; Александр был везде и воодушевлял своих словом и примером; фиванская конница, рассеянная по улицам, бросилась через оставшиеся еще свободными ворота в открытое поле; пехотинцы спасались, кто куда мог, в поле, в дома, в храмы, наполненные рыдающими женщинами и детьми. Теперь не столько македоняне, сколько фокейцы, платейцы и другие беотийцы, исполненные озлобления, произвели ужасное кровопролитие; не были пощажены даже женщины и дети, их кровь обагрила алтари богов. [76] Только сумрак наступившей ночи положил конец грабежу и убийству; число павших македонян равнялось пятистам, а фиванцев было уже убито шесть тысяч, когда приказ царя положил конец резне.
