Народ, не зная, что предпринять, ждал мнения строгого Фокиона; его советом было: какою бы то ни было ценою купить прощение царя и не прибавлять неблагоразумным сопротивлением к несчастью Фив еще и погибель Афин; те десятеро, которых требует Александр, должны теперь показать, что они из любви к отечеству готовы лично принести величайшие жертвы. Но Демосфен убедил своею речью народ, а пятью талантами принадлежавшего к македонской партии оратора Демада, чтобы этот последний был послан к царю и просил его предоставить афинскому народу суд над виновными. [82] Царь согласился, отчасти из уважения к Афинам, [83] отчасти из желания приступить скорее к походу в Азию, во время которого он не желал оставлять в Греции никакого подозрительного недовольства; было потребовано только изгнание Харидема, этого дикого авантюриста, к которому когда-то чувствовал отвращение сам Демосфен; Харидем бежал в Азию к персидскому царю. [84] Вскоре и Эфиальт сел на корабль и покинул Афины.
Когда таким образом спокойствие в Элладе было восстановлено, а уничтожение Фив и македонский гарнизон в Кадмее могли служить достаточной гарантией против новых движений в будущем, Александр выступил из лагеря перед Фивами и осенью 335 года возвратился в Македонию. Года было достаточно, чтобы упрочить его подвергавшийся многим опасностям престол; уверенный в повиновении соседних варварских народов, в спокойствии в Элладе, в преданности своего народа, он мог назначить следующую весну для начала предприятия, которое должно было иметь решающее значение в судьбах Азии и в ходе следующих веков.
Следующие затем месяцы были посвящены приготовлениям к великой войне; из Греции, из Фессалии, с гор и из долин Фракии явились толпы союзников; вербовались наемники и приготовлялись корабли для переправы в Азию. Царь занимался совещаниями, [85] чтобы составить план операций похода согласно сообщениям, которые были получены относительно природных условий стран востока, относительно важности в военном отношении бассейнов рек, горных хребтов, городов и стран. Мы были бы весьма счастливы, если бы имели об этом более подробные сведения и особенно о том, имели ли при дворе в Пелле представление о географических условиях царства, на которое думали напасть, и о его протяжении по ту сторону Тавра и Тигра. Конечно, Анабасис Ксенофонта, а вероятно и персидская история Ктесия были известны; много сведений могло было быть получено от греков, служивших наемниками в Азии, от персидских посольств и от Артабаза и Мемнона, в течение нескольких лет живших беглецами при македонском дворе. Но как ни старательно собирались сведения, они могли быть только ненадежным материалом для планов войны до Евфрата и во всяком случае не далее Тигра; об устройстве земель, лежавших далее к востоку, о существовавших там расстояниях, несомненно, не имелось никаких представлений.
Затем был определен порядок дел на родине: Антипатр был назначен наместником, [86] с войском, достаточным для того, чтобы обеспечить спокойствие в Элладе, защищать границы Македонии и держать в повиновении окружные народы; князья союзных варварских племен были приглашены лично участвовать в войне, чтобы этим еще более обеспечить царство от перемен и чтобы их единоплеменники, стоя под их начальством, были тем храбрее. [87]
Еще одно опасение было высказано в военном совете главным образом Антипатром и Парменионом: кому в случае непредвиденного несчастия должны принадлежать права на царский престол? Они заклинали царя жениться до похода и подождать рождения наследника престола. Он отверг их предложения: недостойно, сказал он, ни его, ни македонян, ни эллинов, думать о свадьбе и брачном ложе, когда Азия уже готова к войне. [88] Неужели он должен ждать тех пор, пока придет уже собирающийся флот финикиян и киприотов, и соберется и перейдет через Тавр набираемое персидским царем войско? он не имеет права долее медлить, если желает приобрести Малую Азию и в ней базис для дальнейшей войны.
Источники говорят, что он действовал так, как будто бы навсегда прощался с Македонией. Все, что принадлежало ему на родине - имения, леса и деревни, даже пошлины с гаваней и другие доходы, он раздарил своим друзьям, и когда почти все уже было разделено, на вопрос Пердикки: что же остается ему самому, отвечал: "Надежда"; тогда Пердикка отказался от своей доли: "Позволь нам, которые будут биться вместе с тобой, разделить с тобой надежду"; и многие друзья последовали примеру Пердикки. [89] Этот рассказ преувеличен, но он соответствует настроению умов перед выступлением; царь умел вызвать все больший и больший подъем духа; наполнявший его энтузиазм сообщался его генералам, окружавшим его знатным всадникам и всему войску, следовавшему за ним; с юношей-героем во главе, они, уверенные в победе, вызывали весь мир на бой.
