В подворотне среди раненых 9 января Гапон кричал: «Нет больше Бога! Нет больше царя!» Вечером того же дня подписывает составленную от его имени эсерами прокламацию «Смерть зверю-царю!». Но не проходит и года как он посылает царскому министру Дурново письмо, где распинается о святости особы государя. Кончил же Гапон предательством и изменой. Тайно вернувшись из эмиграции в Россию в надежде поднять вооруженное восстание, но увидев спад революционной волны, страшась, что его арестуют и повесят, он легко пошел на связь с царской охранкой. Он дал себя «уговорить» одному из высших полицейских чинов Рачковскому. Тот умело подыскал ключ к сердцу Гапона. действуя лестью, восторгами в его «гениальности», «откровенными» признаниями, каким опасным считает Гапона царская охранка. Доверительно рассказал Гапону, что его прокламация и публичное письмо царю навели на того мистический ужас. Рачковский говорил Гапону, что у правительства нет талантливых людей. И ломая руки, дрожащим голосом этот полицейский генерал изливался Гапону: «Я — стар. Никуда уже не гожусь. А заменить меня некем. России нужны такие таланты, как вы. Возьмите мое место! Мы будем счастливы!». Гапон, видимо, таял от удовольствия. Наконец, он услышал то, чего не мог дождаться от революционеров. «Рачковский сразу поддался моему обаянию, — заявил он в последствии.— Я людей знаю хорошо и видел это ясно!». Лиса-Рачковский старался не зря. Сыр выпал изо рта вороны. По настоянию Рачковского Гапон тут же написал компрометирующее его письмо с сожалением о своих прежних «крайних взглядах» министру внутренних дел Дурново. Тогда Рачковский передал Гапона в руки начальника петербургской охранки, а тот уже не церемонился. Потребовал называть имена и конспиративные явки, а взамен получать деньги.
А Керенский? Став министром юстиции, он ратовал с думской трибуны за отмену смертной казни, став военным министром, сразу потребовал ее возобновления. Он громче всех кричал о мире и погнал измученную армию в наступление. Он издавал одни приказы и тут же заменял их противоположными. Своими речами он расшатывал и без того слабую дисциплину, а потом пытался ее укрепить «эффектными» мерами. Например, он придумал беспрецедентное наказание для пулеметного полка в Петрограде, выступившего в июне 1917 г. против временного правительства. Безоружными вывели солдат на площадь и предали поруганию — под свист и улюлюканье зевак «заклеймили позором». Не случайно в октябре этот полк одним из первых перешел на сторону большевиков и охранял Смольный. Керенский заигрывал с рабочими, когда ему грозил Корнилов, и бросился в объятия корниловца Краснова в страхе перед большевиками. Уже в мае он предал ту революцию, которая вознесла его в феврале.
Склонность к соблазнительным фантазиям, как известно, является неотъемлемой чертой истериков. Но особенно они предаются несбыточным грезам, когда действительность оказывается совсем не такой, какой хотелось бы.
Гапон, «соблазняя» одного из эсеров-террористов службой в царской охранке мечтал о том, как хорошо было бы взорвать департамент полиции, где, видимо, по его представлению, хранились компрометирующие его документы. Деньги от охранки можно и взять, но пустить их на пользу рабочих. А самой охранке можно никого не выдавать. А если и придется кого-то назвать, то этого человека можно заранее предупредить и он успеет скрыться. Надо только «как-нибудь» устроить, чтобы все спаслись. А речь шла о выдаче заговора об убийстве одного из министров, и выданных ждала бы виселица. Будучи сам агентом охранки, Гапон предлагал убить и ее начальника, и Рачковского — тех, кто его завербовал и даже предлагал эсерам свои услуги, только чтобы ему «помогли».
Высокое положение Керенского определяло и далеко идущие мечты. Безумной фантазией было бросить в наступление против немцев деморализованную, уставшую, плохо вооруженную русскую армию и ждать лавровый венок победителя. У фронтовых частей, уже возненавидевших после этого Временное правительство, он решил искать помощи в борьбе с перешедшим на сторону большевиков петроградским гарнизоном. «За солдатскую массу я отвечаю! Я сам поведу войска к Петрограду!» — заявил он утром 25 октября. Его приказы носили иногда нелепо-фантастический характер. Узнав о том, что суда Балтийского флота (неизвестно какие) устремляются к Неве, Керенский радиограммой отдает решительный, но весьма неопределенный приказ: «Всем судам, идущим в Петроград без разрешения Временного правительства! Приказываю: командирам подводных лодок топить суда, не повинующиеся Временному правительству». Так как никому, да и ему самому, неизвестно было, какие суда не повинуются, а на подступах к Неве никаких подводных лодок не было, то неизвестным оставалось кто кого должен топить.
