Удрав 25 октября из Петербурга в Гатчину, Керенский там получил из Верховной ставки в Могилеве от генерала Духонина телеграмму, текст которой он понял так, что для борьбы с большевиками на фронтовые части рассчитывать не приходится. Прочитав текст, Верховный главнокомандующий... упал в обморок. Правда не молниеносно, не как подкошенный, а с той расчетливой скоростью, которая позволила его адъютантам подхватить его под руки и уложить в глубокое кресло. Над ним хлопотали с водой и нашатырным спиртом. Но он очнулся только после того, как один из офицеров вслух перечитал телеграмму и стало ясно, что кое-какую помощь Духонин все же обещал. Тут Керенский сразу оживился, приказал подать специальный поезд и отправился в Псков. Это был далеко не первый обморок у Керенского за его непродолжительную государственную карьеру. После страстных речей он не раз сваливался в полуобморочном состоянии, его отпаивали валерианкой и давали нюхать эфир. В Пскове командующий Северным фронтом генерал Черемисов встретил Керенского холодно и искренне посоветовал поскорее убраться за границу. Тогда Керенский обратился к командиру казачьего корпуса генералу Краснову, который еще недавно вел свой корпус на Петроград, чтобы свергнуть правительство Керенского и подавить Февральскую революцию. Но Краснов сам решил воспользоваться Керенским. Быстрым наскоком казаков он занял Гатчину. В царских покоях гатчинского дворца настроение Керенского круто изменилось. Теперь он уже отдавал приказы Краснову: «Я приказываю Вам, генерал, сегодня же идти дальше!». Но осторожный Краснов сперва овладел Царским Селом. Тотчас Керенский примчался туда в открытом автомобиле с адъютантами и нарядными дамами. Он уже захотел отодвинуть своего спасителя на задний план. Решил вдохновлять контрреволюционных казаков своими речами. Но красоваться ему не довелось. Под Пулковым красновцы встретили такое яростное сопротивление матросов и красногвардейцев, что о «водворении порядка в Петрограде» уже не могло быть и речи. Снова оказавшись в Гатчине, Керенский превратился в пленника красновских казаков, которые у его апартаментов выставили караул и вступили в переговоры с матросами-большевиками. В панике Керенский метался по комнате. Его страшил казачий самосуд. «Надо бежать! Машина ждет за парком. Если бы найти какой-нибудь костюм!». Жившая во дворце старуха — великая княгиня дала платье сестры милосердия. У нее же оказалась молодая особа тоже в костюме сестры милосердия (в части гатчинского дворца был госпиталь). Эта особа согласилась Керенского сопровождать. Молва приписывала эту роль известной актрисе Александрийского театра в Петрограде Е. Тиме. Второпях напялил на себя Керенский длинное серое платье, косынку и белый передник с красным крестом. Адъютанты не могли сдержать смех. Плохо выбритый, с рыжей щетиной, бледный от страха Верховный главнокомандующий был похож на старую рыхлую бабу с отвисшей челюстью. Смеха Керенский не мог снести даже в столь отчаянный момент. Сорвав с себя надетое, он опять в обморочном состоянии свалился в кресло. Но дал адъютантам снова натянуть на себя комический наряд. Инсценировка удалась. Казаки посторонились, давая дорогу молоденькой сестре милосердия, которая заботливо вела под руку другую, старую сестру, видимо полупарализованную, так как у нее подкашивались ноги. На этом маскарад не кончился. В Пскове Керенскому пришлось переодеться уже в костюм гусара, чтобы перейти границу.
Как известно, в минуту трудную, когда не удается выпутаться из неприятного положения, истерические личности нередко грозят суицидом и даже совершают демонстративные, но всегда неэффективные попытки самоубийства, стараясь все устроить так, чтобы их вовремя спасли. Все это делается, чтобы кого-то разжалобить или испугать и тот помог выкрутиться. 4 т
Керенский перед побегом призвал к себе Краснова и спросил его. «Как вы думаете, генерал, не следует ли мне покончить с собой?». Спросил с пафосом и с расчетом на помощь и спасение. Но Краснов холодно посоветовал ему сдаться в плен большевикам, так как за казаков он не отвечает. Мысли о самоубийстве сразу прошли.
