Фукидид пересказывает всю эту историю, с завидной легкостью обходя все рифы и мели, заключенные в предании, причем по своему обыкновению модернизирует мифы, переводя их из плоскости чудесного, сказки в плоскость обычной политики. Так, возвышение Пелопа объясняется его богатством, а вовсе не его отвагой и хитростью, проявленными в борьбе за руку Гипподамии. Он прибывает в Грецию — «страну бедных людей», по мнению Фукидида, из Азии, страны сказочных богатств, как некий индийский гость. Фукидид, таким образом, как бы приземляет миф, приближает его к житейской прозе, в которой успеха добиваются обычно не самые смелые и ловкие, а самые богатые. Кроме того, это дает ему возможность еще раз напомнить читателю свою излюбленную мысль о тесной связи богатства с политическим могуществом. Точно так же осовременивается и карьера сына Пелопа Атрея. Он добивается власти над Микенами не просто потому, что Еврисфей, отправляясь на войну, сделал его своим заместителем и наследником, а потому что обстановка в государстве была критической (микенцы ожидали нападения Гераклидов), а Атрей казался им человеком могущественным и, кроме того, как ловкий демагог, сумел «очаровать народ» и расположить его к себе. Все это очень напоминает карьеру какого-нибудь тирана, скажем, Дионисия Старшего, а Фукидид, несомненно, знал много примеров такого рода возвышения государственных деятелей и, очевидно, сознательно использовал их в своем анализе мифологической традиции.
Современные историки подходят к мифам о древних царских династиях Пелопоннеса, разумеется, уже с гораздо бо́льшей осторожностью, без той грубоватой прямолинейности, которая отличает приемы Фукидида. Они понимают, что подлинные исторические факты могли отразиться в мифах лишь в многократном преломлении, утратив многое из своего первоначального облика и приобретя новые черты, которых раньше у них не было, что авторы мифов не заботились ни о точной хронологии, ни о строгой согласованности отдельных событий между собой. Имея в виду все это, предпринимаются попытки вылущить из каждого мифа его историческое зерно. В качестве вспомогательных инструментов используются данные археологии, диалектологии, топонимики, ономастики, исторической этнографии и т. д.
Нужно сказать, что, несмотря на весь этот арсенал современных научных средств, о которых Фукидид не имел, конечно, никакого представления, ученым XX в. не удалось продвинуться особенно далеко в этом направлении. И ничем, кроме нескольких десятков более или менее правдоподобных гипотез, мы пока не располагаем. Политическая история Ахейской Греции пока не написана и вряд ли когда-нибудь будет написана. Загадкой остается прежде всего возникновение микенской цивилизации (ср. Блаватская) и ее основных центров на Пелопоннесе и в других местах. Хотя существует несомненная преемственная связь между микенской культурой, возникшей в конце XVII–XVI вв. до н. э., и более ранней так называемой среднеэлладской культурой, появление первых значительных памятников микенской цивилизации — знаменитых шахтовых могил — воспринимается историками как какая-то неожиданность, сюрприз, не вытекающий прямо и непосредственно из предшествующего развития. Для объяснения этого феномена обращаются к идее иностранного вмешательства, ориентируясь на прямые указания мифов, согласно которым основателями чуть ли не всех царских династий героического века были чужеземцы, в основном выходцы из Азии: Данай, Кадм, Пелоп и другие. Так, в мифе о Пелопе видят отголосок контактов, существовавших в микенскую эпоху между Балканской Грецией и Малой Азией (Анатолией), а также Сирией. По мнению Сп. Маринатоса, Шахермайра и некоторых других археологов, в XVII–XVI вв. в Грецию проникли с Востока воинственные пришельцы, сражавшиеся на боевых колесницах и сумевшие, несмотря на свою малочисленность, подчинить своей власти местное население. Предводители отдельных дружин этих лихих наездников укрепились в стратегически наиболее удобных пунктах на территории Пелопоннеса, например в Микенах и Тиринфе, и основали там свои разбойничьи гнезда. По происхождению эти люди были, как думает, например, Маринатос, арийцами (индоевропейцами), хотя среди них могли быть и отдельные семиты. Шахермайр думает, что это были гиксосы или выходцы из Митанни (Mitanni-Staat). Гипотеза эта кажется довольно соблазнительной, но пока что не получила никакого конкретного подкрепления в данных раскопок и поэтому не может быть принята безоговорочно.
