Это не единственное скептическое высказывание в адрес Гомера у Фукидида. Встречаются и другие, еще более резкие. Так, в речи Перикла (II, 41,4): «Нам нет никакой нужды ни в панегиристе Гомере, ни в ком другом, доставляющем минутное наслаждение своими песнями в то время, как истина, основанная на фактах, разрушит вызванное этими песнями представление». Высказывания такого рода странно не гармонируют с ясно выраженной в «Археологии» тенденцией к некритическому, без всяких оговорок использованию свидетельств Гомера и других древних поэтов. Можно объяснить это так, как делает, например, Классен, что Фукидид, признавая в целом авторитет Гомера как важного источника исторических сведений, мог сомневаться в отдельных (не самых главных) его свидетельствах, например в том, что Агамемнон дал 60 кораблей аркадянам, или же в том, что древнейшим населением Сицилии были циклопы и лестригоны. Едва ли, однако, все обстоит так просто, как думает Классен. Цитированное выше высказывание о Гомере в речи Перикла звучит достаточно категорично. Фукидид четко разграничивает здесь песни, с одной стороны, и факты, с другой. Можно думать, что Гомер, да и вообще вся греческая мифология, в глубине души не внушали Фукидиду особенного доверия. Как человек сугубо прагматического склада ума он должен был с пренебрежением относиться ко всей этой болтовне. В то же время он не мог вполне исключить ту возможность, что в мифах и у Гомера хотя бы в превратной, искаженной форме отразились какие-то подлинные факты. Сам Фукидид не имел особой охоты разбираться в том, где древние поэты говорят правду, а где они сочиняют, так как его собственные интересы лежали совсем в другой сфере — сфере современной (новейшей) истории, да, очевидно, и понимал, что это не всегда возможно. Но так как ему был нужен для его рассказа широкий исторический зачин, а кроме того, он знал, что бо́льшая часть его читателей еще продолжает слепо верить всему тому, что говорится в мифах, то он и решил, не вдаваясь в тщательное исследование каждого мифа и каждого предания, выбрать из них более или менее правдоподобные факты и попытаться сконструировать из них если не подлинную историю героического века, то по крайней мере приблизительную ее модель только для того, чтобы было с чем сравнивать события современности. «Археология», таким образом, представляет собой не столько исторический рассказ в том значении слова, которое вкладывает в это понятие сам Фукидид, сколько своеобразную фантазию на исторические темы — умозрительную конструкцию, в которой отдельные события изображаются так, как они могли бы происходить, но не обязательно — Фукидид понимает это — именно так и происходили. Можно сказать, что в «Археологии» автор несколько ослабляет узы своей собственной суровой методы, которая требует от историка неукоснительной честности перед читателем, и позволяет себе некоторую игру воображения. Но то же самое он делает и конструируя речи своих героев.
χαί έν τού σκήπτρου άμα τη παραδόσει...
σκήπτρου παράδοσις — под этим названием в древности были известны знаменитые строки II песни «Илиады» (100–109), в которых описывается «отеческий, нетленный скипетр Агамемнона»:
Строки эти всегда, и в древности, и в Новое время привлекали к себе пристальное внимание историков. Дело в том, что это один из тех крайне редких в гомеровской поэзии случаев, когда Агамемнон предстает перед нами во всем блеске своей славы и могущества, как настоящий «пастырь народов» и «владыка мужей» (ποιμήν λαών), как его обычно величает поэт. Чаще всего его фигура выглядит в эпосе далеко не столь величественно. Довольно жалкое впечатление Агамемнон производит, например, в I песни «Илиады», в сцене ссоры царей, и в той же II песни, когда обнаруживается его полная беспомощность и неспособность справиться с разбушевавшейся стихией солдатского мятежа.
