Но, несмотря на все эти прикрасы, Атлантида и в описании Платона сохранила, как считает Люс, немало характерных примет, сближающих ее с минойским Критом, который и был подлинным ее прототипом. (Люс насчитывает всего пять главных признаков такого сходства и еще семь второстепенных.)
Итак, к чему же приводит нас автор этой любопытной книги, заставляя следовать за собой в своих рассуждениях? Очевидно, к тому, что легенда об Атлантиде в ее платоновском варианте возникла в результате нанизывания ошибок на ошибки. Саисские жрецы, сами добросовестно заблуждаясь в отношении острова Кефтиу, ввели в заблуждение Солона, который, в свою очередь, ввел в заблуждение своих потомков и в том числе Платона, а уже тот также из самых лучших побуждений направил на ложный путь в поисках настоящей Атлантиды и всех бесчисленных читателей своих диалогов. Насколько правдоподобна такая многоэтажная конструкция? Если исходить из того, что в истории человечества и в частности в истории мировой литературы случаются и куда более фантастические совпадения, то в концепции Люса вполне может заключаться известная, может быть, даже большая доля исторической вероятности. Но для того, чтобы гипотеза была принята всерьез, будь она хоть трижды фантастична, она должна быть внутренне гармоничной или логически в полной мере сбалансированной. О гипотезе Люса именно этого как раз и нельзя сказать. Я уже обращал ваше внимание на некоторые неувязки и неясности в его рассуждениях. Непонятно, кто и когда отправил остров Кефтиу или Атлантиду на дно моря (ведь рано или поздно это, несомненно, должно было случиться). Неясно, какую роль сыграли в развитии фабулы предания пресловутые «народы моря». Люса можно понять в том смысле, что они-то и превратились в конце концов в грозных атлантов, стремившихся утвердить свое владычество над Ливией и Европой в одно и то же время. Но как же тогда быть с другой версией гипотезы Люса, согласно которой враждебной силой, противостоявшей и Египту, и Греции одновременно, была морская держава народа Кефтиу, или Крит, ставший потом Атлантидой, а греки сначала сокрушили могущество Крита, а потом принимали участие в нашествии «народов моря» на Египет? Но главное внутреннее противоречие концепции Люса, а вместе с тем и ее неправдоподобность состоит даже не в этом. Очень трудно поверить, что саисские жрецы, сохранив весьма обстоятельную информацию о минойском Крите и передав ее чужеземцу Солону, сами тем не менее не подозревали, что загадочный остров, который их источники называли Кефтиу, это, конечно же, хорошо известный им Крит, в сущности, ближайшая к Египту часть греческого мира. Это тем более странно, что если следовать за Люсом в его доказательствах, то получается, что те же самые жрецы, которые уже не догадывались о том, что Кефтиу и Крит это одна и та же земля, вместе с тем были прекрасно осведомлены о греческих племенах той же легендарной эпохи, живших дальше к северу на островах и материке, и даже могли выделить среди них как особое племя афинян — отдаленных предков Солона (замечу в скобках, что мне представляется в высшей степени маловероятным, чтобы египтяне времен Тутмоса III были способны провести сколько-нибудь четкое разграничение между критянами, или Кефтиу, и другими северными народами, населявшими архипелаги и побережья Эгейского моря; скорее всего все эти северные варвары были для них на одно лицо, как европейцы для китайцев или японцев, когда они только еще начали появляться в странах Дальнего Востока).
Итак, возведенная Люсом хитроумная логическая конструкция при ближайшем рассмотрении оказывается слишком шаткой и неустойчивой. Она явно не годится для того, чтобы служить опорой главного тезиса ирландского историка: Атлантида — это минойский Крит, а ее гибель — это искаженный и приглушенный временем отголосок вулканической катастрофы, погубившей минойскую цивилизацию. Очень большую роль в рассуждениях Люса играет его почти ничем не подтвержденная вера в реальное существование египетских источников платоновского мифа. Собственно говоря, почему мы должны верить на слово Платону, которого уже хорошо знавшие его современники почитали за человека совершенно необузданной фантазии или, попросту говоря, за отъявленного лжеца и мистификатора? Сохранилось любопытное сообщение о том, что уже Сократ выражал неудовольствие тем, что его ученик слишком часто дает волю своему воображению. Знаменитый софист Горгий говорил, что его изумляет способность Платона до неузнаваемости переиначивать чужие слова и мысли. Да и сам Платон уже зрелым мужем откровенно рассуждал в «Государстве» о том, что «благородная ложь» часто бывает полезна и даже необходима, когда она оправдывается высшими политическими соображениями.
