Отсюда же вытекает и другая важная мысль Платона о необходимости вмешательства властей в стихийный и неуправляемый процесс мифотворчества и о целесообразности сочинения новых мифов, которые могут принести пользу в воспитании юношества. Сам Платон, очевидно, вполне сознавал, что его репутация как человека правдивого очень сильно подорвана его предшествующими сочинениями. Видимо, поэтому свой рассказ об Атлантиде в «Тимее» он начинает с заверений в том, что его история будет «хотя и странной, но, безусловно, правдивой». Напомню, что именно с таких заверений начинают свои повествования авторы неисчислимого множества фантастических романов, начиная уже с Лукиана из Самосаты, который прямо так и назвал свой рассказ о полете на Луну и иных невероятных путешествиях «Правдивой историей». Следует также иметь в виду, что ссылка на мнимые восточные источники (египетские, персидские или какие-нибудь еще) была в греческой литературе довольно обычным приемом, с помощью которого писатели пытались заручиться доверием читателя и привлечь его внимание к своему рассказу. Авторитет восточной мудрости в Греции V–IV вв. стоял очень высоко. Культура, обычаи, история народов Востока живо интересовали греческого читателя. Поэтому историки и философы классического периода нередко подкрепляли свои собственные измышления ссылками на авторитет каких-нибудь чаще всего анонимных восточных информаторов. Так поступает, например, Геродот уже в самом начале своей «Истории», где он предлагает читателю две любопытные версии известного греческого мифа об Ио, выдавая их за рассказы персов и финикийцев. Этот же прием он неоднократно использует и в дальнейшем. В IV в. мистификации такого рода стали уже настолько распространенным явлением, что разоблачение их не составляло особенно большого труда, и сам Платон в некоторых ранних своих диалогах прибегает к такой маскировке, уже почти не скрывая иронии и, видимо, не особенно рассчитывая на то, что ему удастся обмануть доверчивого читателя. Так, в «Федре» Сократ рассказывает своему другу якобы египетскую притчу о происхождении письма, но тотчас же разоблачает подделку: «Ты, Сократ, легко сочиняешь египетские и какие тебе угодно сказания».
В «Тимее» и «Критии» Платон до конца сохраняет серьезную мину, стараясь вести игру по придуманным им самим правилам так, чтобы у читателя не было повода для каких-либо кривотолков. Это, безусловно, означает, что легенда о войне афинян с атлантами значила для него самого гораздо больше, чем нехитрая притча о Тамусе и Тевте, которую он рассказал в «Федре». Но отсюда, разумеется, вовсе не следует, что на этот раз он решил поведать своим читателям чистую правду или же сам был введен в заблуждение какими-то недобросовестными информаторами.
