Скорее всего так оно и было на самом деле. При всем своем наукообразном историческом облачении рассказ Платона так же далек от подлинной истории, как описания Лилипутии или Бробдингнега в «Путешествиях Гулливера» далеки от подлинных географических и этнографических описаний дальних стран, хотя создавший их Свифт, несомненно, сознательно подражал таким описаниям и на свой лад был не менее точен, чем иные путешественники того времени. Но если Свифт в душе лишь злорадно издевался над слишком доверчивым читателем, гипнотизируя его этой мнимой точностью своего повествования, то Платон, несомненно, искренне хотел, чтобы ему поверили. Как хорошо известно, идейно и «Тимей», и «Критий» тесно связаны с большим утопическим трактатом Платона «Государство» (не исключено, что вместе они должны были составлять единое философское и художественное целое). Об этом свидетельствует уже самое начало беседы в «Тимее», где Сократ призывает своих друзей попробовать представить в действии вымышленное им идеальное государство. Конечно, Сократ мог бы это сделать и сам, сочинив какой-нибудь подходящий к случаю миф (а он ведь был большим мастером этого дела — я, разумеется, имею в виду не реального Сократа, сына Софрониска, о котором мы знаем не так уж много, а придуманного Платоном идеального мудреца), но в этой ситуации Платону было нужно более внушительное и полновесное подтверждение справедливости его теории, а такое подтверждение — он хорошо это понимал — ему могла дать только история, никак не мифология. Очевидно, именно поэтому на роль рассказчика на этот раз выбирается Критий, который, если, конечно, предположить, что это был Критий-тиран, а не его дед, о котором мы почти ничего не знаем, и сам был в некотором роде исторической личностью и уж, во всяком случае, обладал большим политическим опытом, необходимым для историка (Платон особо это подчеркивает). Кроме того, Критий Младший, насколько нам известно, вполне мог бы сойти за историка, а не только за философа, так как им был написан специальный трактат о государственном устройстве Спарты («Лакедемонская политая») — едва ли не первое из сочинений на эту тему. Важные преимущества давало Критию также и его родство с Солоном, самым популярным из семи мудрецов, законодателем и к тому же великим путешественником и знатоком чужих стран, следовательно, тоже потенциальным историком, которому можно было приписать все что угодно. Весь рассказ Крития в обеих его версиях (краткой и пространной) построен как искусная имитация исторического или, скорее, историко-географического повествования. Обширное источниковедческое введение должно сразу же расположить читателя к доверию, показав ему, что история Атлантиды не выдумана и не взята с потолка, а основана на весьма солидных и авторитетных свидетельствах, на непрерывной традиции, восходящей к самым отдаленным «допотопным» временам. Подобно великим основоположникам исторического метода (Геродоту и Фукидиду), Платон широко использует приемы обращения к пережиткам прошлого и сравнения: 1) о погружении Атлантиды свидетельствуют огромные массы ила, которые до сих пор еще делают море в этих местах непроходимым для кораблей; 2) общественный строй Египта такой, каким застал его Солон, в сущности, лишь повторяет сословную систему древнейших Афин и т. д. Помня, что он пишет не миф, а историю, Платон старается избегать в своем повествовании явной фантастики. Там же, где ему приходится говорить о вещах, которые с трудом укладываются в человеческом сознании, он всегда подчеркивает, снисходя к слабости воображения своих читателей, что речь пойдет о чем-то невероятном, что, если бы не неопровержимое свидетельство его источника, он и сам бы не мог поверить, что такое бывает на самом деле. Так, описывая канал, окружающий центральную равнину Атлантиды, он замечает: «Если сказать, каковы были глубина, ширина и длина этого канала, никто не поверит, что возможно было такое творение рук человеческих... но мы обязаны передать то, что слышали». Ср. у Геродота: «Я обязан передавать то, что слышал, верить же всему не обязан». Насыщенность платоновского рассказа множеством точных дат, геометрических обмеров различных сооружений и пространств, вообще фактическим материалом также сближает его с повествовательной манерой современных ему греческих историков. Очевидно, Платон был весьма начитан в литературе такого рода и при желании сам легко мог бы писать настоящие, а не фиктивные исторические труды (попытка такого рода была предпринята им в его последнем большом трактате — «Законах», где мы находим весьма любопытный обзор древнейшей истории Греции после Девкалионова потопа). Однако в «Тимее» и «Критии» историческая или, скорее, квазиисторическая оболочка лишь маскирует заключающийся в ней, как косточка в мякоти плода, философский миф (иногда употребляют выражение «научный миф», что, вообще говоря, не очень-то удачно, так как наука и миф — взаимоисключающие понятия, философия же не обязательно является наукой).
