Он докладывал и о деятельности Компании Новой Англии[233]. Это было самое старое из миссионерских обществ Англии со штаб-квартирой в Лондоне, но управляли им в Нью-Брансуике несколько местных англиканских священников. Деятельность общества была посвящена приобщению индейцев к «цивилизации» и их христианизации. Денежные средства, выделявшиеся на достижение этих целей, например пособия, выплачиваемые всякому поселенцу, взявшему в ученики индейского ребенка, по мнению Габбинса, «тратились самым постыдным образом». Молоденьких девушек доверяли «наиболее развратным личностям» и по крайней мере одно пособие выплачивалось колонисту, у которого «в слугах был мальчик-мулат». Габбинсу представлялось совершенно понятным, что рост поселений и распространение земледелия привели к сокращению численности дичи, лишив тем самым аборигенов «могучего стимула охотиться», и поэтому индейцы стали «инертными, ленивыми и зависимыми». Когда этот процесс был дополнен тяжелой алкоголизацией аборигенов, они быстро привели себя «во многих случаях в состояние, недостойное человеческой природе». И наконец, пришел к пессимистическому выводу Габбинс, «аборигены <…> деградируют буквально со скоростью, прямо пропорциональной интенсивности их контактов с европейцами».
Четверть века спустя после появления лоялистов в Нью-Брансуике его ландшафт все еще хранил следы первозданности. К 1810 г. леса были сведены всего лишь на 0,25 % территории колонии, составлявшей 28 тыс. кв. миль. На некоторых фермах деревья истреблялись кольцеванием: вокруг всего ствола срезалось широкое «кольцо» коры. Хотя такие деревья могли простоять еще не один год, листвы на них не было и под ними можно было что-нибудь выращивать. Однако сразу было выгоднее валить деревья, сжигать кустарник, распиливать древесину до пригодных для строительства размеров, на дрова или сжигать ее. Такая расчистка, отмечал Габбинс, «требовала колоссального труда» и тем не менее «пни и корни все еще оставались, уродовали землю и в течение многих лет не давали возможности пользоваться плугом…» Во время своих поездок Габбинс постоянно видел участки земли, покрытые обгорелыми и поваленными деревьями; поля, разделенные изгородями, которые «сделаны либо из тонких деревьев, либо из более толстых стволов, расщепленных на лаги; эти ограды извиваются змейкой». Типичным был также вид домов и амбаров на фоне стены леса.
Габбинс был потрясен и степенью изолированности жизни в колониях. В Шедиаке его с любопытством приветствовали акадийские женщины, «полностью одетые по моде, которая существовала в Нормандии примерно век тому назад». Дальше к северу он с удивлением столкнулся с акадийскими рыбаками, «даже не слышавшими о Бонапарте или о войне с Францией». И Габбинс не мог забыть ни то любопытство, с каким хозяин дома, у которого он остановился на реке Мирамиши, просматривал «несколько старых лондонских газет» из его багажа, ни неоднократно повторенное им при этом восклицание: «Какая суета, мне кажется, творится в этом мире!». Небрежное и произвольное применение провинциальных законов местными судьями по сравнению со строгостью столичных блюстителей закона во Фредериктоне вызывало более серьезное беспокойство, как и низкое качество медицинской помощи в провинции. Один бессовестный шарлатан, утверждал Габбинс, «прописал кайенский перец в больших дозах как лекарство при лечении легочных болезней»; другие лекари по своему невежеству «безнаказанно совершали убийства». Еще резче Габбинс выступал против распространения евангелических учений в тех сельских районах Нью-Брансуика, где не имелось англиканских храмов. Будучи англиканином по вероисповеданию, он не имел достаточно времени для общения с «отъявленными фанатиками», распространявшими «свои зловредные доктрины» среди народа. «Падение морали» не должно было казаться удивительным там, мрачно заключал он, где новообращенные верят, что их души безгрешны, где проповедники «Нового Света» (New Light)[234] провозглашали, что «средоточие греха лишь сердце человека».
