Именно тогда Лизи чувствует, как его рука чуть напрягается. Это практически неуловимое ощущение, но он – ее любовь, и она это чувствует. Его глаза все глядят на темный экран телевизора поверх желтого афгана, но да, его рука чуть пожимает ее. Это словно пожатие
Вот тут Лизи внезапно осеняет блестящая догадка: Скотт держит открытым канал связи с ней. Одному Богу известно, какой ценой ему это удается или как долго этот канал будет оставаться открытым, но пока он это делает. Лизи отпускает его руку и поднимается на колени, игнорируя иголочки, которые во множестве колют ее затекшие ноги, игнорируя холодный порыв ветра, который в очередной раз сотрясает дом. Она частично срывает со Скотта афган, чтобы просунуть свои руки между боками мужа и его висящими как плети руками, чтобы сцепить пальцы на спине и обнять его. Она занимает такое положение, чтобы ее лицо оказалось на пути его невидящего взгляда.
– Перетащи меня, – шепчет она и встряхивает недвижимое тело. – Перетащи меня туда, где ты сейчас, Скотт.
Ничего не происходит, и она поднимает голос до крика:
–
– И ты перетащил, – прошептала Лизи. – Ты перетащил. А я привела тебя домой. Будь я проклята, если знаю, как все это должно сработать сейчас, когда ты мертв и ушел навсегда, а не просто стал тупаком в спальне для гостей, но вот в чем все дело, не так ли? В этом-то все дело.
И она представляла себе, как все это могло сработать. Идея находилась в глубинах сознания, неопределенная, сокрытая пурпурным занавесом, но она там была.
Тем временем экседрин подействовал. Не так чтобы очень, но придал ей сил, и она, возможно, смогла бы спуститься в амбар, не потеряв по пути сознания и не сломав шею. А если ей удалось бы спуститься по лестнице, значит, она сумела бы добраться до дома, где хранились действительно сильные лекарства, если, конечно, они еще могли оказать положенное действие. И лучше бы оказали, потому что ей предстояло многое сделать и побывать во многих местах. В том числе и в очень дальних местах.
– Путешествие в тысячу миль начинается с первого шага, Лизи-сан, – сказала она себе, поднимаясь с книгозмеи.
Опять шаг за шагом, медленно, на широко расставленных ногах, и вот она, лестница. Лизи потребовалось почти три минуты, чтобы спуститься по ней, крепко держась за перила. Дважды она останавливалась, потому что чувствовала дурноту, но спустилась, не потеряв сознания, потом посидела на meingottской кровати, чтобы отдышаться, и отправилась в долгое путешествие к двери черного хода своего дома.
Больше всего Лизи боялась, что утренняя жара сокрушит ее и она потеряет сознание между амбаром и домом, но с этим все обошлось. Солнце оказало ей услугу, скрывшись за облаком, откуда-то вдруг налетел холодный ветерок, который обдул ее перегретую кожу и распухшее пламенеющее лицо. К тому времени, когда она добралась до заднего крыльца, глубокая рана в груди вновь пульсировала болью, но черные пологи больше не появлялись. Ей пришлось поволноваться, когда она не смогла сразу найти ключ от двери, но в конце концов негнущиеся пальцы нащупали брелок (маленького серебряного эльфа) под бумажными салфетками, которые она всегда носила в правом переднем кармане джинсов, так что и с этим все обошлось. А в доме ее ждала прохлада. Прохлада, тишина и благословенное одиночество. И как Лизи хотелось, чтобы все так и оставалось, пока она будет приводить себя в порядок! Ни телефонных звонков, ни гостей, ни шестифутовых помощников шерифа, стучащих в заднюю дверь, чтобы проверить, как у нее дела. А также, пожалуйста, Господи (огромная просьба), никакого повторного визита Черного принца инкунков.
Лизи пересекла кухню и достала из-под раковины белый пластиковый таз. Нагибаться было больно, дико больно, и вновь она почувствовала, как теплая кровь течет по коже и пропитывает блузку.
Разумеется, она знала.
Да, она знала и это.
