Но эту мысль она отсекла, вспомнив слова Скотта: «Девяносто восемь процентов того, что происходит в головах людей, совершенно их не касается». Может, они соответствовали действительности, может – нет, но на данный момент она полагала, что заглядывать вперед ей незачем и лучшее для нее – метод, использованный на лестнице: наклонить голову и сосредоточиться исключительно на следующем шаге.
Лизи снова пережила несколько ужасных мгновений, когда никак не могла найти викодин. Уже почти сдалась, решив, что одна из трех уборщиц, которые побывали в ее доме весной, позаимствовала пузырек, но тут обнаружила его за мультивитаминами Скотта. И, чудо из чудес, срок использования истекал именно в этом месяце.
– Негоже добру пропадать, – сказала Лизи и одну за другой отправила в рот три таблетки, запив каждую глотком воды. Потом наполнила таз теплой водой и бросила в нее несколько пакетиков чая. Понаблюдала, как та становится янтарной, пожала плечами и отправила вслед остальные пакетики. Они легли на дно таза, под все более темнеющую воду, и Лизи вспомнила о молодом человеке, который сказал: «Немного пощиплет, но помогает действительно очень хорошо». Случилось это в другой жизни. Теперь ей предстояло убедиться в этом самой.
С вешалки у раковины она сняла чистое полотенце, опустила в таз, легонько отжала.
Блузку она скинула на пол, а потом, заранее морщась от боли, приложила смоченное в чае полотенце к груди. Заболело, все так, но в сравнении с той болью, которую вызвал собственный пот, эта, можно сказать, доставила удовольствие, какое, скажем, доставляет терпкий эликсир для полоскания рта.
Однажды она в это поверила (в какой-то степени), но тогда ей было только двадцать два года и хотелось верить во многое. А сейчас она верила в Скотта. И Мальчишечью луну? Да, она полагала, что верила и в это. В мир, который ждал аккурат за следующей дверью и за пурпурным занавесом в ее разуме. Вопрос состоял лишь в том, сможет ли попасть туда жена знаменитого писателя после того, как он умер, и она оказалась предоставлена самой себе.
Лиза выжала из полотенца кровь и чай, вновь смочила в тазу и приложила к ране. На этот раз щипало еще меньше. «Но это не лечение, – думала она. – Лишь еще один путевой столб на дороге в прошлое». А вслух произнесла:
– Еще один бул.
Прижимая полотенце к груди и держа окровавленный вязаный квадрат («усладу» доброго мамика) в другой руке, подставленной под грудь, Лизи медленным шагом вернулась в спальню и села на кровать, глядя на лопату с серебряным штыком и надписью на нем: «НАЧАЛО, БИБЛИОТЕКА ШИПМАНА». Да, она действительно видела небольшую вмятину. В том месте серебряный штык сначала вошел в контакт с револьвером Блонди, а потом с его физиономией. Лопата оставалась при ней, и, хотя желтый афган, которым Скотт укрывался теми холодными ночами 1996 года, давно уже перестал существовать, у нее сохранился его «кусочек», эта «услада».
Бул. Конец.
– Как бы мне хотелось, чтобы это был конец. – И Лизи легла, по-прежнему прижимая смоченное в чае полотенце к груди. Боль уходила, но только потому, что начинал действовать викодин Аманды, эффективность которого превосходила и лечение чаем Пола, и просроченные таблетки Скотта. Однако когда препарат перестанет действовать, боль обязательно вернется. Как и причинивший ее Джим Дули. Вопрос заключался в другом: что она собиралась делать в промежутке? Могла ли она что-нибудь сделать?
Да, засыпать, пожалуй, не стоило.
– Ты не можешь охотиться на була, когда в доме полным-полно клаттербагных помощников шерифа, – сказала она. – Опять же…
– Милая, – сказала она пустой спальне. – Хотелось бы только знать, о чем идет речь.
