– Конечно, – сообщила она своей пустой кухне… поначалу темной, которая тут же стала светлой, едва солнце вышло из-за облака. – Джим Дули полагает сие великим сексом. И в следующий раз это будет моя киска, если копы не остановят его.
– Давай без глупостей, дорогая, – сказала она пустой кухне голосом За-Зы Габор[96]. Вновь используя только правую руку, она открыла шкафчик над тостером, достала коробочку с пакетиками чая «Липтон» и положила в белый таз. Добавила окровавленный вязаный квадрат из кедровой шкатулки доброго мамика, хотя не имела абсолютно никакого понятия, почему она до сих пор носит его с собой. Потом потащилась к лестнице.
– Тогда было по-другому. – Она стояла, глядя на уходящую вверх лестницу, держа под правой рукой белый тазик, прижимая к бедру, чтобы коробочка с пакетиками чая и вязаный квадрат не вывалились. Лестница уходила вверх миль на восемь. Лизи подумала, что последние ступени, по всей вероятности, прячутся в облаках.
– Потому что там лежит викодин! – крикнула Лизи пустому дому. – Чертовы таблетки, которые снимают боль!
Голос произнес еще два слова и умолк.
– СОВИСА, любимая – это правильно, – согласилась Лизи. – В это надо верить, – и начала долгий медленный подъем по ступеням.
На полпути пологи вернулись, еще более темные, чем прежде, и Лизи уже не сомневалась, что сейчас потеряет сознание. Твердила себе, что падать нужно вперед, на лестницу, а не назад, в пустоту, когда перед глазами вновь прояснилось. Она села, поставив таз на колени, и оставалась в таком положении, с опущенной головой, пока не досчитала до ста, после каждого числа произнося «Миссисипи». Потом встала и закончила подъем. Второй этаж продувался ветерком, и там было еще прохладнее, чем на кухне, но к тому времени, когда Лизи добралась до верхней лестничной площадки, она обливалась потом. Пот натекал и в резаную рану, которая по диагонали располосовала грудь, так что к боли в глубине прибавилось сводящее с ума поверхностное жжение от соли. И ей снова хотелось пить. Воды жаждало не только горло, но и желудок. Это по крайней мере она могла поправить, и довольно скоро.
Лизи заглянула в спальню для гостей, когда медленным шагом проходила мимо нее. Спальню отремонтировали после 1996 года (если на то пошло, дважды), но она без труда увидела черное кресло-качалку с гербом университета Мэна на спинке, слепой экран телевизора и морозную пленку на окнах, которая меняла цвет, отслеживая пляску света на небе…
– Это все в прошлом, да только
На это ответа она не услышала, но зато наконец-то добралась до своей спальни и смежной с ней ванной, которую Скотт (деликатность не относилась к его достоинствам) называл «Большая жопатория». Она поставила таз, вытряхнула из стакана две зубные щетки (теперь, увы, обе принадлежали ей) и до краев наполнила его холодной водой. Жадно выпила, потом улучила мгновение, чтобы посмотреть на себя. В смысле, на свое лицо.
Увиденное не порадовало. Глаза напоминали синие искорки в глубине темных пещер. Кожа под ними стала темно-коричневой. Нос сместился влево. Лизи не думала, что он сломан, но как знать? По крайней мере дышать через него она могла. Под носом запеклась кровь, «обтекая» рот, что справа, что слева, точно гротескные усы Фу Манчи[97]. «Посмотри, мама, я – байкер», – попыталась сказать она, но не вышло. Да и шутка, если уж на то пошло, была говняная.
Губы у нее так раздулись, что вывернулись наизнанку, и на распухшем лице выглядели так, словно она их обиженно надула и теперь ждала, что ее пожалеют и поцелуют.
«И я думаю о том, чтобы в таком виде поехать в «Гринлаун», обиталище знаменитого Хью Олбернесса? Действительно думаю? Очень забавно. Им хватит одного взгляда, чтобы вызвать «скорую помощь» и отправить меня в настоящую больницу, причем в такую, где есть отделение интенсивной терапии».
