– Красноречив и разнообразен, черт его побери, – добавил Калинин. – Кто у нас только не сидел в тюрьме. Даже Федор Михайлович Достоевский, и тот несколько лет находился в шкуре приговоренного к смертной казни, а потом и каторжанина. Поэтому и не удивительно, что воровской язык стал частью нашей русской культуры. И ее нам нужно знать и уважать. «От сумы и от тюрьмы не зарекайся», так, по-моему, звучит известная поговорка. Хрен его знает, как жизнь повернется в будущем.
– Ты чего, Юрьевич, с ума сошел? Живи по уставу, завоюешь честь и славу.
– Законы, Михалыч, пишутся людьми, зачастую не являющимися эталоном честности и порядочности. Другие люди преступают законы, написанные теми людьми. И так, видимо, будет продолжаться до конца времен. И мы тому не исключение.
– Да ладно, брось. Мы живем по законам и по совести.
– По совести – куда ни шло. А вот по законам – еще надо поспорить. Порой строго следовать им значит загубить на корню дело. Сам же недавно предлагал передать информацию о Левине Седому.
– Так я же шутил.
– И я шучу, – засмеялся Калинин и снова уставился на экран, где разворачивался прелюбопытный спектакль.
Вскорости официантка принесла заказ. Кроме разнообразной выпивки и закуски на столе появилась ваза с искусственными цветами – подарок от эфэсбэшных технарей. Звучание голосов стало четче. Теперь отдельные слова и предложения не терялись. Речь участников «торжества» становилась более-менее внятной, если не считать, что с каждой выпитой ими рюмкой возникало ее естественное искажение.
Вначале за столом все напряжены, их фразы обрывисты и скупы. Потом наступает раскрепощение и демократичность. В этот период люди становятся необыкновенно страстны в своих речах и добросердечии. После чего разговор непременно плавно переходит на непристойные темы, а затем с приливом нежности ко всему, что окружает, как в непосредственной близости, так и за тысячи, а то и миллионы километров, наступает полное единение с вселенной, зачастую заканчивающее тихими, почти бесшумными рыданиями. И, наконец, возникает грусть, которую некоторые привыкли утолять в жестоком мордобое сразу после дружеского лобзания. И особых причин, а порой даже и поводов для этого не требуется. Кто-то обязательно вставал со стула, мрачно оглядывал товарищей стеклянным взглядом, словно видел их первый раз, высматривал достойную жертву, грозно рычал и вступал в рукопашную.
Этот вечер не был исключением из правил. После третьей бутылки водки Седому захотелось потанцевать, благо музыка, которую вначале не было слышно за светскими разговорами, неожиданно пробилась к центру его головы. Внезапно он встал, согнул руки в локтях и стал ими двигать, одновременно виляя бедрами, в такт музыки.
– Ну что, пацаны, потанцуем, – улыбаясь во весь свой блестящий рот, предложил он и, не дождавшись ответа, кинулся к центру зала.
Там уже, обнявшись, танцевала одинокая пара. Седой не стал мудрствовать лукаво. Он подошел к парочке и силой разнял их.
– Слышь, барыга,[7] отдохни, дай с твоей бабой побацать,[8] – сказал он и с силой толкнул мужика.
Как и следовало ожидать, женщина громко завизжала, за что сразу же получила от Седого звонкую оплеуху. Мужчина опомнился и с кулаками бросился на бандита. Тот отпрыгнул в сторону. Его костлявая рука, покрытая синими татуировками, нырнула в карман и с опасной ловкостью выскользнула обратно, держа остро заточенный выкидной нож.
– Братва, фраерку жить надоело! – оскалив железные «фиксы», закричал Седой.
– Нож! Нож! – посетители кафе испуганно повскакивали с мест и замерли, ожидая развязки, которая не заставила себя долго ждать.
С самого дальнего конца зала отделились две фигуры и в мгновение ока предстали перед Седым, заслонив собой мужчину.
– Ты что вытворяешь, подонок? – гаркнул один из них и принял боевую стойку. Другой шепнул разгоряченному мужику:
– Вы, уважаемый, шли бы отсюда. Мы уж как-нибудь сами…
– Пацаны, ну это же беспредел, трое на одного, – ощетинился Седой и кивнул своим подельникам.
Те дружно встали и направились на помощь вожаку. Действие стало переходить на совершенно другие, опасные рельсы. Теперь перед троими стояли четверо человек. Левин был не в счет. Он притаился за столом. Все получилось так стремительно, что он растерялся и не остановил невменяемого Седого.
Противоборствующие стороны были напряжены. Вены на руках вздулись, а глаза горели неприятным огнем, не сулящим ничего хорошего ни одним, ни другим.
– На кого поешь,[9] петушня?![10] – дружок Седого истерически рванул ворот засаленной клетчатой рубахи, из-под которой показались впалая грудь с картиной дерущихся быков.[11]
