История одного рояля полностью

Поездка на фабрику в Брауншвейг, герр Грицка, подтверждение даты изготовления рояля по серийному номеру, который нашел Жесус. Магдебург, собор, дом, которого больше нет, восемь ударов колокола. Более ста лет истории за одну секунду, люди, чьи имена написаны на штульраме…

Жесус слушал, в выражении его лица вопросительный знак сменялся восклицательным, и при этом мой друг не забывал (сюрприз для меня!) время от времени подносить к губам чашку с кофе.

Семья Шульце, герр Шмидт, семья Моррис, мистер Фрай, Челмсфорд, мировые войны, ничейная земля, военный госпиталь в Колчестере, операция «Динамо» в Дюнкерке, запретная любовь, Королевские ВВС, воздушный налет, Райнберг, Шеффилд, Януш Боровский, Беловежская пуща…

На этом месте кофе в чашке Жесуса закончился, и он, не дав мне времени досказать историю и объяснить, зачем я его позвал, быстро встал из-за стола и, не сказав ни слова, исчез в библиотеке. Заинтригованный, я последовал за ним. Положив куртку и чемоданчик с инструментами на письменный стол возле рояля, он подошел к «Гротриан – Штайнвегу» и решительно его открыл. Снял пюпитр, клап, галтельлейстик, отвинтил бакенклёцы, потянул на себя освобожденную от фиксаторов клавиатуру и вытащил всю механику. Открылась штульрама с двумя колонками написанных на ней имен.

Демонтаж был закончен. Жесус поднялся и заговорщическим жестом указал мне на банкетку.

Я был тронут.

Такой вот он, Жесус: молчаливый, скупой на слова, но открытый и честный. И всегда готовый прийти на помощь. Мы так давно знакомы, что ему достаточно было выслушать мой рассказ, чтобы понять, зачем я его позвал. Мне не пришлось ничего говорить. Не пришлось объяснять, что, совершив путешествие, охватившее ни больше ни меньше как сто лет истории, я подумал, что пора замкнуть круг и добавить к списку имен на штульраме рояля мое имя. Он все понял сам.

Жесус снова жестом пригласил меня занять банкетку. И, как когда-то Йоханнес на сцене Королевской консерватории Лейпцига перед вступительным экзаменом, я вдохнул – так глубоко, насколько хватило объема легких, – и потер ладони о брюки. Потом достал простой карандаш, купленный специально для этого случая, и приготовился оставить память о себе.

Выдохнув из легких весь воздух, я старательно, так красиво, как только смог, вывел свое имя под именем Эмили.

Это был один из прекраснейших моментов в моей жизни. Меня захлестнули эмоции: волнение, возбуждение, восторг… Но, кроме этого, я чувствовал большую ответственность – мое имя стояло рядом с именами Ортруды, Йоханнеса, Райана, Скотта, Эмили, герра Шмидта и мистера Фрая! Я поклялся себе быть достойным имен из этого списка, который рассказывал не только историю одного рояля, но еще и историю Европы XX века.

Будучи последним звеном в этой истории, я пообещал рассказать ее другим, чтобы она не канула в Лету, и с беспримерной убежденностью повторил клятву, данную в тот день, когда Януш Боровский передал мне рояль: не дать угаснуть его древнему свету, свету предков.

– Consummatum est[110], – услышал я за спиной голос Жесуса.

Я оглянулся и обомлел. Что это с ним? Куда девалась его всегдашняя замкнутость? Он улыбался и одобрительно кивал, он тоже был взволнован. Впрочем, ничего удивительного, ведь он так давно знаком с этим роялем! Это его руки вернули «Гротриан – Штайнвег» к жизни и помогали мне сохранить излучаемый им древний свет. Это он обнаружил серийный номер инструмента и написанные на штульраме имена. Это он бесконечно регулировал, подновлял и настраивал рояль… После стольких часов, проведенных рядом с «Гротриан – Штайнвегом», Жесус не мог не полюбить его.

Потому-то я его и позвал. Потому-то и сказал, глядя ему в глаза:

– Нет. Non omnia consummatum est[111].

Жесуса посмотрел на меня вопросительно.

Я встал и указал ему на банкетку тем же заговорщическим жестом, каким чуть раньше это сделал сам Жесус. Потом протянул ему карандаш.

Жесус был ошарашен. Он был уверен, что понял все, когда, молча встав из-за кухонного стола, направился в библиотеку и начал разбирать рояль, чтобы я мог добавить свое имя к списку на штульраме. Но сейчас он понял, что это была не единственная причина, по которой я попросил его прийти. Понял, что я хотел добавить к списку два имени: мое и его.

Я снова указал на банкетку.

Он не шелохнулся.

Я взял его за плечи, усадил и вложил в руку карандаш.

Он посмотрел на меня с ужасом:

– Ты уверен?

– Абсолютно. Давай.

И тогда он дрожащей рукой написал свое имя под именем мистера Фрая.

– Вот теперь все, – подвел я итог. – Nunc omnia consummatum est[112].

Растроганный Жесус бросился ко мне и обнял с такой силой, что мне стало больно.

Мы стояли обнявшись, смотрели на наши имена, запечатленные в сердце рояля, и вспоминали тех, кто попал в этот список до нас. Теперь мы были уверены: они никогда не умрут, они будут жить вечно благодаря Янушу Боровскому и вечному свету самого рояля.

Это был незабываемый момент, и мы не сдерживали слез.