Маленький готический собор столицы графства Эссекс, прелестная миниатюра.
Шла служба, и я зашел послушать, как поет хор под управлением нового регента – мистера Дэви. Огромное удовольствие!
Я слушал хор и представлял на месте мистера Дэви мистера Фрая в его викторианском обличье, маленького Райана, стреляющего из игрушечных пистолетов и размахивающего деревянным Экскалибуром. Представлял, как все Моррисы росли рядом с этим собором – хотя и маленьким, но от этого не менее готическим.
Служба закончилась, и я покинул собор. Меня ждал дом на Чёрч-стрит, тоже совершенно очаровательный. Типичный английский домик из красноватого кирпича. Домик из сказки…
Я сразу понял, что там живет семья. Люди эти были, разумеется, мне незнакомы, но я не смог удержаться от соблазна увидеть дом изнутри.
Я позвонил в дверь. Мне открыла хозяйка дома. Я представился другом прежней владелицы, мисс Эмили Моррис. Объяснил, как смог, что рояль мисс Моррис теперь у меня и я хотел бы взглянуть на место, где он стоял, когда мисс Моррис жила здесь.
Не поняв ни слова из моих путаных объяснений, женщина завопила, и тут же появился ее муж. Я повторил просьбу. Муж тоже ничего не понял, но войти разрешил.
– Две минуты, – предупредил он.
Я вошел.
Гостиная и столовая были там же, где и раньше, а небольшое свободное пространство между ними занимал сомнительного вкуса барный шкаф. Но это было то самое место.
Я представил «Гротриан – Штайнвег» на месте этого шкафа, представил январский день 1928 года, когда Райан после смерти Ортруды привез рояль в этот дом. Представил удивленные лица Скотта и Эмили, первый урок музыки с мистером Фраем – день, когда рояль впервые зазвучал. Я услышал эту музыку – серенаду из четвертой части Первой сонаты Уильяма Стерндейла Беннетта, увидел, как мистер Фрай играет, а рядом сидят двое детей. Увидел, как растут эти дети, услышал их философско-теолого-музыкальные споры. Услышал, как Эмили играет пацифистскую сонату Фрэнка Бриджа и как взывает к Луне под музыку Дворжака.
Я сосчитал, сколько лет простоял рояль на этом уютном небольшом пространстве, которое теперь занимал ужасный шкаф-бар.
С 1928-го до смерти Эмили в 2005-м… Семьдесят семь лет!
Внезапно, словно боксерский гонг, раздался голос хозяина дома, извещавшего меня о том, что время вышло.
– Да-да, конечно! Большое спасибо! Извините за беспокойство, – бормотал я, пока меня почти выталкивали за дверь.
Я был счастлив. Две минуты на небольшом пространстве между гостиной и столовой в доме на Чёрч-стрит оказались просто чудесными.
Следующий пункт – кладбище на Риттл-роуд, в юго-западной части города.
На участке A-3676, рядом с почтенным мистером Фраем, я нашел Эмили, похороненную вместе с ее матерью Элис.
Мать – ангел с копной каштановых волос, в которого Райан влюбился с первого же взгляда, и дочь – девочка, открывшая для себя мир музыки, когда еще не умела даже считать; девушка, которая, чтя традиции своей семьи, добровольно стала военной медсестрой; женщина, ставшая женщиной в тот день, когда полюбила другую женщину, и сохранившая эту любовь до конца своих дней; женщина, встретившая лейтенанта Лахенвица, посвятившая себя служению ближним и никогда не перестававшая играть на рояле.
Она не прекращала играть, поскольку, что бы с ней ни происходило, она никого ни в чем не винила. В ее душе не было ни злобы, ни обиды – в ней была только любовь. И еще потому, что понимала: пока она не перестанет играть, история, начавшаяся в Магдебурге, не закончится.
Простив Эмили ее ошибку с завещанием, я, чтобы помолиться о ней, выбрал музыку, которая показалась мне единственно возможной. Я мог бы, конечно, остановить выбор на пацифистской сонате Бриджа или на «Песни Луне» Дворжака, но серенада из четвертой части Первой сонаты Уильяма Стерндейла Беннетта, по-моему, все же подходила Эмили больше. Не зря же именно она стала первой пьесой, исполненной на «Гротриан – Штайнвеге». Чудесная вещь в размере 12/8. Такая же романтичная, какой была и сама Эмили.
Конец благодарственного путешествия.
Польша. Подляское воеводство. Хайнувский повят. Деревня Беловеж. Беловежская пуща. Совсем близко белорусская граница. Впрочем, разделительные линии, нанесенные рукой человека на карту, здесь, в бесконечном и местами непроходимом старейшем лесу Европы, не имеют никакого смысла.
Я шел по этому лесу, не признающему ни разделительных линий, ни границ. Шел к Великому Мамамуши. И на протяжении всего пути меня сопровождало мычание последнего бизона и ржание первого тарпана – дикой лошади.
Я начал свой путь в самом сердце Беловежской пущи – в национальном парке, где человек не вмешивается в жизнь природы, и оттуда до внешнего периметра второго леса шел среди священных дубов – священных не потому, что были гигантами, а потому, что служили укрытием для мифических миров, населенных фантастическими существами, охраняющими землю и музыку.
Эти дубы были такими похожими и такими разными! Каждый из них дышал своим воздухом и жил в своем темпе.
