Но, как бы то ни было и по какой бы причине ни произошло, в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, через двадцать пять лет после своего отъезда, Фридрих с женой и детьми (в числе которых был и мой отец) вернулся в родной Брауншвейг и поселился в доме, полученном им в наследство.
Вскоре он познакомился с Теодором Штайнвегом, талантливым мастером и владельцем основанной еще его отцом, Генрихом Штайнвегом, маленькой фабрики на окраине города. Отец и братья Теодора эмигрировали в Америку, где сменили фамилию на Стейнвей и основали в Нью-Йорке новую компанию –
Его место занял Вильгельм, мой отец. Пять лет они с Теодором Штайнвегом управляли компанией вместе, но потом Теодору пришлось отправиться в Америку – два его брата умерли, и нужно было помогать отцу и заботиться о нем. Перед отъездом он за двадцать тысяч талеров продал свою долю Вильгельму, и тот стал единоличным владельцем «Гротриан – Штайнвег».
Компания продолжала расти, и к тысяча восемьсот девяностому году производство настолько расширилось, что отцу пришлось купить новое здание – то самое, где мы сейчас находимся. С тех пор мы всё растем и растем, и это здание тоже несколько раз перестраивалось и сейчас представляет собой огромный комплекс.
Производство расширялось и обновлялось, но традиции сохранялись: компания по-прежнему поддерживала теплые отношения с музыкантами и людьми искусства. Достаточно вспомнить Клару Шуман, Йозефа Иоахима, Ганса фон Бюлова…
Мы с братом Куртом – представители третьего поколения нашей семьи. Мы начали работать в компании, как только завершили образование в Германии, Америке и Франции. Мы оба вернулись, горя желанием продолжить дело, начатое дедом и отцом. Мы хотели, сохранив традиции, которыми гордимся, очень многое модернизировать. Но знаете, какой совет дал наш отец, перед тем как отойти от дел и передать бразды правления нам с Куртом?
Как раз в эту секунду они оказались перед дверями зала, где их ждали рояли. Можно было подумать, что у Вилли в голове хронометр – так точно он уложился во время, доведя рассказ до конца, как только довел гостью до зала. А свой последний вопрос он задал с такой обольстительной улыбкой, что самый прекрасный принц на самом белом коне с радостью отдал бы за нее полцарства. Ортруда, которая все это время слушала Вилли затаив дыхание, дала единственно возможный ответ.
– Нет, – сказала она, пожав плечами.
Все с той же улыбкой Вилли открыл перед ней дверь и произнес:
– Мой отец сказал: «Дети, делайте хорошие инструменты, и все остальное придет само».
Ортруда вошла в таком волнении, словно в этом зале ей предстояло увидеть все семь чудес света сразу.
Это было просторное помещение с огромными окнами, в которые лились лучи осеннего солнца – того самого солнца, что проснулось утром вместе с Ортрудой и сопровождало ее всю дорогу от Магдебурга до Брауншвейга.
На натертом дорогом паркете в ряд стояли рояли – один лучше другого.
Их было шесть. Все точно соответствовали размерам, которые она указала в письме. Каждый идеально подходил для ее маленькой столовой. Здесь были черные рояли, рояли цвета орех, был даже один белый. Были классические модели и модели в стиле рококо. И все были прекрасны.
Ортруда и Вилли подходили к каждому. Вилли поднимал крышку, объяснял, почему этот рояль удовлетворяет условиям, поставленным герром Шмидтом и директором Крелем, и играл какой-нибудь фрагмент из Интермеццо № 2, оп. 118 Брамса, чтобы продемонстрировать динамические возможности инструментов:
Наконец они добрались до последнего рояля и до последнего аккорда в ля мажоре.
– Ну, что скажете, фрау Шульце? Какой вам понравился больше?
Ортруда не знала, что ответить, и снова лишь пожала плечами. Потом сказала, что ей нравятся все, что все звучат божественно (у всех такой чудесный бархатный звук!), что все… Этот? Тот? Самый первый? Предпоследний?.. Она совсем растерялась. Она бы купила все.
Потрясенная красотой этих шести чудес, Ортруда не знала, на что решиться.
И тогда Вилли завернулся в свой плащ человека мира и подошел к занавесу из дорого красного бархата, разделявшему помещение на две части.
Под воображаемую барабанную дробь он, словно фокусник, собирающийся удивить публику невиданным трюком, резко отдернул занавес – и…
