Ортруда и старый учитель еще долго стояли перед роялем. Стояли неподвижно, не произнося ни слова, как будто величественное молчание прекрасного инструмента заставляло молчать и их. А потом, сами не зная почему, оба вдруг расплакались. Возможно, это были слезы новой радости, возможно, слезы вечной печали, а может быть, то и другое вместе – кто знает? Но какова бы ни была причина этих слез, было ясно одно: так они плакали впервые. Это были новые слезы, такие же новые, как этот рояль, как будущее, о котором они мечтали, как неминуемый приезд Йоханнеса на следующий день, 5 ноября, – так он написал в последнем письме.
Как и всегда, сигнал побудки поднял ее за час до рассвета.
Радостная, полная надежд, предвкушая скорую встречу с сыном, она на этот раз села не за пианино, а за новый рояль и положила руки на клавиатуру в ожидании
Она ждала и ждала, но быстрая дрожь, которая должна была пробежать по телу, так и не появилась.
Странно.
На самом деле магическая связь между нею и сыном пропала еще три дня назад.
Три дня не переживала она утром и вечером чудесных секунд. Связь на расстоянии в семьсот с лишним километров пропала так же неожиданно и необъяснимо, как в свое время появилась.
Ортруда гнала тревожные мысли и старалась не придавать случившемуся значения. «Наверное, это из-за того, что он в дороге, – думала она. – Уже подъезжает…»
Она спокойно позавтракала и, чтобы занять себя и не думать о плохом, решила еще раз проверить, все ли готово к встрече.
Новый рояль на месте. Сияет. Просто солнце посреди столовой!
Старое пианино тоже на своем месте: верный друг стоит у стены.
В комнате Йоханнеса чистота и запах выстиранного и выглаженного постельного белья. На кресле несколько книг: старые биографии композиторов с пожелтевшими страницами и новинка, присланная директором Крелем: «Записки Мальте Лауридса Бригге»[31] Райнера Марии Рильке.
Печи затоплены, в доме тепло.
На кухонном столе – вкуснейший биненштих с медом, молоком и миндалем, в кладовой – лучшие ингредиенты для приготовления рульки с пюре из зеленого горошка и квашеной капустой.
Все готово.
Она надела шубку, оставила все тревоги дома и поспешила на вокзал встречать сына. В последнем письме Йоханнес указал только дату приезда – 5 ноября. Время приезда он не указал, но Ортруде это было не важно. Ей было совершенно безразлично, сколько времени придется ждать; единственное, чего она хотела, – быть на месте, когда сын приедет. Хотела встретить его там, где встречала всякий раз, когда он приезжал из Лейпцига. Она ни разу не нарушила заведенный ею обычай, и в этот раз тем более не собиралась его нарушать.
Сидя на скамейке посреди платформы, она представляла себе будущую встречу. Представляла, как бросится к сыну, как обнимет его крепко-крепко, так крепко, что если бы он был чуть более хрупким, то разбился бы на тысячу кусочков.
Через полчаса после серого рассвета прибыл первый поезд.
Йоханнеса в нем не было.
Не важно, это только первый поезд. Их будет еще много.
Она терпеливо ждала, поеживаясь от холода: воздух был сырой – сказывалась близость Эльбы. Небо казалось еще более свинцовым, чем накануне. Оно было таким темным, что напоминало холст, на который нанесли два слоя серой краски, так что не осталось места для кусочка солнца, чтобы можно было чуть-чуть согреться или хоть как-то сориентироваться во времени: станционные часы были неисправны и узнать по ним, который час, было невозможно.
Ортруда и не знала бы, сколько уже времени сидит на влажной скамейке, если бы не свистки начальника станции и не дальний звон колоколов любимого собора.
Один удар колокола за другим, один поезд за другим. Час за часом, поезд за поездом.
Три удара колокола –
Час за часом, поезд за поездом.
Шесть ударов колокола – шесть часов – «Angelus»[33].
Смеркается. Звонят к вечерне.
Час за часом… И вот уже последний поезд.
Канонические часы[34] закончились. Наступила ночь.
Бессердечная пятница, 5 ноября 1915 года, исчерпала запас колокольного звона и поездов, в которых не было Йоханнеса. Долгожданный день обернулся днем долгого мучительного ожидания, днем бесконечных часов, проведенных на скамейке посреди вокзальной платформы. За эти часы Ортруда передумала тысячу дум. Ей хватило времени подумать обо всем. Но чем больше она думала, тем тревожнее становилось у нее на душе.
И все же, когда смолкли колокола и закончились поезда, она решила не мучить себя и утешиться вполне вероятным предположением: «Он задержался. Так бывает. Завтра он приедет».
Начальник станции, словно прочитав мысли Ортруды, присел на скамейку рядом с ней и попытался подбодрить ее, подтвердив ее предположение:
– Наверняка он просто опаздывает, ничего страшного, фрау Шульце, – говорил он своим красивым баритоном, пряча в карман свисток и снимая фуражку. – Что-нибудь его задержало. Не волнуйтесь. Вот увидите: завтра он будет здесь.
