Слушая начальника станции, она вдруг поняла, какое важное место занимают в ее жизни этот перрон, где было столько встреч и прощаний, и этот уже немолодой человек с серебряным свистком.
– Спасибо, – ответила она
– Доброй ночи, фрау Шульце.
Ортруда с трудом поднялась со скамьи, на которой, не меняя позы, просидела весь день, последний раз взглянула на начальника станции и побрела домой, опустив голову.
Дома она, сев за рояль и положив руки на клавиатуру, еще раз безуспешно попыталась получить послание от сына. Спать она легла без ужина. Но уснуть ей не удалось – ту ночь она провела без сна и снова делила постель со своей единственной подругой – тоской. Нелюбимой, но верной подругой, не покидавшей Ортруду с того самого дня, когда война забрала у нее Йоханнеса. Подругой, которая в тот день, 5 ноября, должна была исчезнуть из жизни Ортруды хотя бы на две недели, но упорно отказывалась исчезать.
Подавленная, не знающая, радоваться ей предстоящей встрече с сыном или поверить мрачным предчувствиям, в субботу, 6 ноября, Ортруда поднялась еще до того, как колокола собора зазвонили к заутрене. Не позавтракав, снова села у рояля и положила руки на клавиатуру. Никакого покалывания. Уже четвертый день она не получала вестей от Йоханнеса.
Торопливо одевшись, она вышла из дома и почти бегом поспешила в собор.
Главный портик в этот ранний час был еще закрыт, и она вошла через северный трансепт[35] – через великолепные двери, украшенные скульптурами пяти мудрых и пяти неразумных дев из притчи в Евангелии от Матфея[36].
Базилика была пуста. Ортруда дошла до средокрестия, поднялась на хоры, миновала старинные деревянные сиденья, украшенные барельефами из жизни Христа, и белое надгробие Оттона Великого – первого императора Священной Римской империи, ради которого и было возведено это чудо архитектуры, и опустилась на колени пред главным алтарем.
Молилась вслух. Бессвязно, отчаянно, как молилась в тот день, когда Йоханнес играл Второй ноктюрн ми-бемоль мажор Шопена перед приемной комиссией Лейпцигской консерватории. Вспоминала все молитвы, какие только знала, и соединяла их в одну – без всякого порядка, не в силах заботиться о логике своей мольбы в темпе
Минуты через две – как раз в тот момент, когда начал репетировать, готовясь к субботней мессе, органист, – она поднялась с холодных каменных ступеней в твердой уверенности, что ее молитва услышана.
Под звуки лютеранского гимна «Мы все верим в единого Бога»[37] Иоганна Себастьяна Баха она вышла из собора через те же двери, через которые вошла, и, не теряя ни секунды, отправилась на вокзал.
Та же мокрая скамейка, тот же серый день, те же неисправные часы, тот же начальник станции, тот же восход, те же удары колокола и те же поезда без Йоханнеса. С одной только разницей: часа через три после прихода Ортруды на платформе появился герр Шмидт.
В тот день старик поднялся раньше обычного. Герр Шмидт знал, что Йоханнес должен был приехать накануне, а потому, расчесав пышные усы и облачившись в черный костюм, опираясь на трость черного дерева, отправился в дом, укрывшийся под сенью башен собора, чтобы обнять своего ученика. Но ему никто не открыл. Подождав несколько минут и убедившись, что в доме никого нет, он развернулся и направился в собор. Войдя через главный портик, к тому времени уже открытый, герр Шмидт столкнулся в центральном нефе с органистом, от которого и узнал, что Ортруда приходила в собор еще на рассвете, но вот уже три часа как покинула его. Очень быстро. Почти бегом.
Поразмыслив и сопоставив факты, герр Шмидт понял, что произошло.
Он шел на вокзал медленно, как ходят люди, которым давно перевалило за восемьдесят. На перроне он сразу увидел Ортруду, которая сидела на скамейке, устремив невидящий взгляд куда-то за горизонт.
Он подошел и сел рядом. Они молча посмотрели друг другу в глаза – слова были не нужны.
Так они и сидели до полудня, слушая, как отмеряет время колокол северной башни, который называли «Апостоликой». В полдень, серый и холодный, герр Шмидт так же молча оперся на свою трость черного дерева и поднялся. Захрустели суставы – просились домой, в тепло.
Обменявшись взглядом с Ортрудой, он попрощался кивком и ушел с вокзала, так и не проронив ни слова.
Как и накануне, «Апостолика» и остальные три колокола собора звонили строго по расписанию. И так же, строго по расписанию, прибывали поезда.
Колокола и поезда. Колокола и поезда. Колокола и поезда.
Час девятый. Вечерня. Повечерие[38].
День окончен.
Еще один пустой день. Еще один день без Йоханнеса.
Так Ортруда теперь и жила: бессонные ночи, торопливый завтрак на рассвете, рояль посреди столовой, бесполезные попытки вызвать покалывание в кончиках пальцев, сбивчивые молитвы перед главным алтарем собора, влажная деревянная скамейка посреди железнодорожной платформы, герр Шмидт, сидящий рядом до полудня; удары колокола в положенное время, поезда, не привозящие надежды, сломанные вокзальные часы, серебряный свисток начальника станции…
