Как мы уже видели выше, в более позднюю древнюю эпоху широко распространено было воззрение, что половая жизнь представляет нечто нечистое, греховное, почти противное природе. Последствием такого взгляда уже в то время были два весьма важных явления, которые с тех пор не перестают обнаруживать самое пагубное господство в отношениях полов. Мы говорим о половом лицемерии, pruderie, с одной стороны, и о презрении к женщинам или мизогинии, с другой. Оба эти психополовых явление имеют теснейшую связь с проституцией, развитию которой они чрезвычайно способствуют и в свою очередь также сами усиливаются под ее влиянием. Если половая жизнь объявляется чем-то нечистым, а женщина, воплощение полового начала, как нечто менее ценное и низменное, то ничего нет удивительного, если та же самая женщина является в проституции простым объектом чувственных вожделений, простым средством для достижение цели, если проституция на этой почве дает роскошные ростки, если ее защищают даже высоко развитые умственно мужчины, и если она, в свою очередь, постоянно поддерживает презрение к женщине. Гибельное взаимодействие между уничижением половой жизни, resp. женщины, и проституцией не прекратилось и по сей день и представляет один из главных пунктов борьбы с проституцией.
В то время как первоначально половая жизнь играла в жизни древних значительную роль и находила себе открытое и честное выражение в языке греков и римлян, – что сказывается в богатой эротической терминологии – позже на сцену выступает лживая pruderie и половое лицемерие, которое не только не позволяет называть эти вещи своим именем и в самых безобидных словах и в невинной игре слов подозревает нечто нечистое по старинному выражению: castis omnia casta, incestis multa incesta), но и вообще дает себя знать в жизни на каждом шагу.
Что касается первого пункта, т. е. полового лицемерия, то уже Ф. Риттер прекрасно объяснил в своей интересной статье происхождение половой pruderie в языке тем, что она «придает объектам вожделений более высокое значение». Дело в том, что и в словах здесь видели гораздо больше нечистого, грязного, чем при прежнем свободном, наивном отношении к половой жизни. Дошли до того, что неприличный смысл придавали даже таким словам и словосочетаниям, которые не содержали никаких половых понятий и только по созвучию напоминали неприличное слово. Лицемерие, заставлявшее скрывать все естественное, в особенности резко выступало у римлян, даже в научных и медицинских книгах. Так, например, в знаменитом месте у Цельса (De medicina VI, 18,1) не заключающие в себе, конечно, ничего неприличного, чисто медицинские название гениталий отвергаются, как запрещенные в научном языке. Цицерон (de officüs I, 35, 126) старается объяснить такое отношение примером природы, которая ведь и сама поместила эти органы в скрытом месте. Впрочем, Цельс принадлежал к многочисленной уже в древности категории так называемых «Nudit а ten – schnuffler» т. е. людей, выслеживающих и улавливающих всюду неприличное. Квинтилиан сообщает о нем, что даже в безобидных словах Биргидие о море (Georg. 1,357), Incipiunt agitata tumescere (т. e. начинает, волнуясь, вздуваться) он подозревал нечто неприличное (Квинтил. instit orat. VIII, 3, 47).
