Адольф Гарнак самым ясным образом доказал чисто половой характер понятие первородного греха у Августина. «Похоть есть низменное вожделение, чувственное желание, обнаруживающееся, прежде всего, в плотском вожделении. Самостоятельный, независимый даже от воли motus genitalium учит нас, что природа испорчена; она не превратилась в vitium, но она есть natura vitiata. Поэтому она продолжает порождать грех. О том, что она это делает, свидетельствуют все, что мы видим, чувственная и потому грешная похоть во время акта размножение и священное писание (посл. к римл. 5, 12 и далее). Таким образом человечество есть massa perditionis и в том Смысле также, что оно продолжает порождать в себе грех, благодаря своей порочной природе. Но так как душа по всей вероятности не производится вместе с телом (она каждый раз создается Богом), то в сущности главным носителем греха является только порожденное в плотской похоти тело… Бог, правда, создал membra generationis, но pudenda они стали только лишь благодаря греху; функционировали ли они, и как именно, в первоначальном состоянии человека, остается неясным… Наиболее удивительным в половой сфере кажется ему (Августину) непроизвольность полового инстинкта. Но вместо того, чтобы сделать из этого вывод, что именно потому-то половой инстинкт не может быть грехом-причем пришлось бы делать выводы из положения «omne peccatum ex voluntate» – Августин, напротив, приходит к заключению, что есть грех, принадлежащий к самой natura, именно к natura vitiata, а не к волевой сфере. Он признает, следовательно, грех, коренящийся в самой природе – правда, не начальной, а производной – и передающийся вместе с размножением».
Гарнак справедливо замечает, что по этому учению грех размножения, т. е. полового инстинкта, почти всецело совпадает с понятием о первородном грехе. Отсюда вытекают следующие главные пункты половой этики Августина: абсолютное воздержание или девственность, как идеал, к которому нужно стремиться; ограничение цели брака произведением на свет детей; греховность всяких вообще половых сношений (даже и в браке), не служащих этой цели; характер брака как таинства; наконец, особое соотношение милосердие Божие и греха, т. е. плотской похоти, которое представляет специфическую особенность учение Августина.
В отношении к этому последнему пункту Гарнак находит, быть может, самым дурным, во всяком случае, самым некрасивым последствием учение Августина, что «христианская религия в католицизме поставлена в особенно тесную связь с половой сферой. Сочетание милосердие и греха (причем, последний является преимущественно в виде первородного греха, resp. полового инстинкта с его эксцессами) сделалось законным основанием для того ужасного, отвратительного перебирание человеческой грязи, которое составляло – как это видно из нравоучительных католических книг – излюбленное занятие принимающих исповедь священников, и притом священников безбрачных, монахов! Догматики средних веков и новейшего времени под именем «греха» дают лишь бледную картину того, что собственно считается «грехом» и чем непрерывно занимается фантазия простых христиан, священников и, к сожалению, также многих «святых». Нужно изучить зеркало исповеди, нравоучительные книги и легенды о святых, подслушать скрытую жизнь, чтобы понять, к какому пункту главным образом относится религиозное утешение католицизма. Поистине, прославленная педагогическая мудрость этой церкви здесь потерпела печальное крушение! Она и здесь также хочет бороться с грехом; но вместо того, чтобы успокоить фантазию, принимающую в нем особенное участие, она все продолжает глубоко возбуждать ее и, например, в догмах о Марии и т. д. без стыда выносит на свет наиболее скрытое и позволяет себе публично говорить о вещах, о которых никто вообще не осмеливается говорить. Античный натурализм менее опасен, во всяком случае для тысяч людей менее ядовит, чем это ангельское созерцание девственности и это постоянное внимание к половой сфере. Августин дал здесь теорию, а Иероним музыку».
