Митридат не только занял провинцию Азию, причем почти без боя, так как в самое неблагоприятное время вспыхнула сульпициевская революция, он направил свои удары также против Европы. Уже с 662 г. [92 г.] соседи Македонии на севере и востоке возобновили свои набеги с поразительной силой и настойчивостью. В течение 664 и 665 гг. [90, 89 гг.] фракийцы совершали набеги на Македонию и весь Эпир и ограбили додонский храм. Еще замечательнее, что с этим еще раз была связана попытка выставить претендента на македонский престол в лице некоего Эвфена. Митридат поддерживал из Крыма сношения с фракийцами и, надо думать, не был непричастен ко всем этим событиям. Претор Гай Сентий при помощи фракийских денфелетов дал отпор этим набегам, но вскоре ему пришлось иметь дело с более могущественным противником. Окрыленный своими успехами, Митридат задумал смелое дело: подобно Антиоху, добиться в Греции решения войны за господство в Азии. Поэтому он отправил туда основное ядро своих войск сушей и морем.
Сын Митридата Ариарат вторгся из Фракии в слабо защищенную Македонию, покоряя на своем пути страну и разделяя ее на понтийские сатрапии. Абдера и Филиппы стали главными военными базами понтийцев в Европе.
Понтийский флот под предводительством лучшего из полководцев Митридата — Архелая — появился в Эгейском море, где не было почти ни одного римского судна. Делос, главный складочный пункт римской торговли в этих водах, был взят, причем было перебито около 20 000 человек, большей частью италиков. Такая же участь постигла Эвбею. В скором времени все острова к востоку от Малийского мыса оказались в руках неприятеля. Последний мог теперь перейти к нападению на материк. Бруттий Сура, храбрый полководец наместника Македонии, с горстью своих людей и немногими наспех собранными кораблями отразил понтийский флот, напавший с Эвбеи на важный город Деметриаду; Сура даже занял остров Скиаф, однако не мог помешать врагу утвердиться в собственно Греции.
Здесь Митридат также прибегал не только к силе оружия, но и к национальной пропаганде. В Афинах его главным орудием был некий Аристион, по происхождению афинский раб, по профессии бывший преподаватель эпикурейской философии, а теперь — любимец Митридата. Он был превосходным оратором и своей блестящей карьерой при дворе пустил пыль в глаза черни; он сумел даже уверить последнюю, что из разрушенного уже почти шестьдесят лет назад Карфагена идет помощь Митридату. В результате этих речей нового Перикла немногие благоразумные афиняне покинули город, а чернь и несколько рехнувшихся литераторов провозгласили формальное отпадение от Рима. Таким образом бывший философ стал тираном и, опираясь на банды своих понтийских наемников, ввел в Афинах позорный и кровавый режим; Пирей служил местом высадки понтийских войск. Как только войска Митридата появились на греческом материке, большинство мелких государств перешло на сторону понтийского царя: ахейское, лаконское, беотийское, вплоть до границ Фессалии. Сура, получив некоторые подкрепления из Македонии, вступил в Беотию на помощь осажденным Феспиям; при Херонее произошла трехдневная битва с Архелаем и Аристионом. Однако битва не привела к решительным результатам, и когда из Пелопоннеса стали подходить понтийские подкрепления, Сура вынужден был отступить (конец 666 — начало 667 г.) [88—87 гг.]. Положение Митридата, особенно на море, было так могущественно, что италийские повстанцы отправили к нему посольство с просьбой предпринять высадку в Италии. Однако их дело было тогда уже обречено на гибель, и царь отказался исполнить их просьбу.
Положение Рима начинало становиться серьезным. Малая Азия и Эллада целиком находились в руках врага, Македония — в значительной своей части. Понтийский флаг господствовал на море, не встречая соперников. К этому присоединялось еще италийское восстание; хотя в целом оно было подавлено, повстанцы всё еще были безусловными господами в обширных частях Италии; кроме того, едва подавленная революция ежеминутно угрожала вспыхнуть с новой и еще более грозной силой. И, наконец, сильнейший торговый и денежный кризис, вызванный беспорядками в Италии и колоссальными убытками азиатских капиталистов. Не хватало надежных войск. Правительству нужны были бы три армии: для усмирения революции в Риме, для окончательного подавления восстания в Италии и для войны в Азии. У него была только армия Суллы, так как северная армия под начальством ненадежного Гнея Страбона создавала лишь новые трудности. Сулла должен был выбирать между этими тремя задачами. Как мы видели, он решил вести войну в Азии. Со стороны Суллы это было немалым подвигом и, можно даже сказать, делом великого патриотизма: в конфликте между общегосударственными патриотическими интересами и частными интересами своей партии он отдал предпочтение первым.
