Когда мы были маленькими, маме сильно не нравилось, что папа ставил нам всякую такую музыку. Мама опасалась, что мы съедем с катушек — она так и говорила. Она тайком подменяла папиного Стравинского на Пугачёву и Мадонну. А нам было всё равно, лишь бы попрыгать. И вот однажды, поздним вечером, мама вошла к нам в комнату, чтобы подоткнуть одеялки и поцеловать в лобики, но застала нас не спящими в кроватках, а скачущими с табурета на табурет под «Симфонию псалмов» и подпевающими во всё горло. Мама нахмурилась, выключила проигрыватель и присела на кровать Валика.
— Ну-ка, детки, ложитесь в постельки, а я вам страшную сказку расскажу. Видели в двух кварталах отсюда, по дороге к рынку, дом, мрачный и заколоченный? Видели? А знаете, кто там раньше жил? Раньше жил там мальчик, который тоже любил музыку, как вы. И сначала, пока он слушал обычные нормальные песни, всё шло хорошо — учился на отлично, занимался лёгкой атлётикой, ходил бабушке в магазин за молоком, даже матом ни разу не выругался. Но потом, уж кто его разберёт почему, стало только ему мало нормальной музыки, стал он слушать всякое такое. Начал слушать рок — и стал учиться похуже, с лёгкой атлётики перешёл на тяжёлую. Это бы ещё ничего, детки, но потом и рок ему прискучил, и сменил он рок на классику. Учился теперь посредственно, спорт забросил, а бабушке приходилось самой ходить за молоком, с палочкой. И если бы на этом всё кончилось! О!.. Но увы, в гору трудно подниматься, а катиться по наклонной легче лёгкого… Плюнул тот мальчик и на классику — пристрастился ко всяким дикостям вроде модального джаза и разным этим импровизационным штучкам. В школу он, понятное дело, больше не ходил, а старенькую бабушку гонял за вином и сигаретами. Скверное дело! Но некому было его остановить, некому было за руку взять, и всё ближе он к пропасти приближался: Штокхаузен, Ксенакис, Кейдж, и кто там у них ещё бывает. А потом… Потом отправил мальчик бабушку в богадельню, выбросил все диски на помойку, а сам заперся в доме и стал слушать тишину. Скрипы крыши, трески досок, шорохи мышек, шум минут в ушах. Так и жил… Прознали об этом санитары из смирительного дома номер одиннадцать — и послали к нему одного из своих медбратьев, чтобы урезонить. День прошёл, два прошло — не возвращается медицинский брат. Послали они второго — и тот не вернулся. Послали третьего — тишина. Встревожились тогда санитары! Взяли они вилы да дубины, кликнули на подмогу пожарников, и пошли все вместе на мальчика. Пришли — и остолбенели! Сидит мальчик с ножом в руках, а у ног его мёртвые медбратья, те которые первыми пришли, зарезанные! Что ж ты, заголосили санитары, учинил? Что ж ты, изверг, наделал? Зачем людей живых загубил? А мальчик им в ответ: хотел я, говорит, послушать, как кровь у них из горла вытекает… Ох и музыка… Вот так музыка… Да только не каждому она по сердцу придётся! Бросились тогда на него санитары, бросились пожарники, и ну вязать. А мальчик как вскочит! Нож как выхватит! Как захохочет!.. Куда деваться, пришлось усыпить его. А в доме том с тех пор никто и не живёт — сказывают, из него по ночам музыка зловещая доносится, будто бы откуда-то из-под земли… Вот так-то, детки.
Такой страшной сказки мы отродясь не слыхивали! Мы лежали под одеялками, онемев от ужаса, а мама, подумав, что детки спят, тихо-тихо, на цыпочках, вышла. Всю ночь мы глаз не сомкнули и боялись даже дрожать, и с тех пор слушали только Пугачёву и Мадонну, да и то с опаской.
Однажды мы с братиками, начитавшись книжек про приключения и медицинских справочников, пришли к маме и спросили:
— Мамочка, когда ты родишь нам ещё одного братика или сестричку?
Мама удивилась этому вопросу, но было видно, что ей приятно.
— Не знаю, милые мои… А зачем вам братик или сестричка? — она ожидала услышать робкие нежности.
— Мы хотим попробовать плаценту!
— Что?!.
— Мы прочитали, что в Австралии едят человеческую плаценту — она богата витаминами и очень вкусна!
К нашему удивлению и огорчению, у мамы из глаз вдруг брызнули слёзы, и она стремительно повернулась к папе: это ты, ты их научил! чудовище! исчадие! и они вырастут такими же! И выбежала вон. Папа побежал следом, утешать и успокаивать, и мы побежали, но нам не отворили.
Через некоторое время папа вышел и сказал нам, что всё в порядке, мама успокоилась, но чтобы мы и думать забыли о плаценте. Но папочка!.. В Австралии!.. Мы не в Австралии, — сказал он твёрдо. У нас такое не принято. Маме эта тема неприятна, вы же видели. Она человек эмоций. И вообще, у каждого человека есть запретная тема. Поэтому забудьте, и точка. Вот женитесь сами, будете есть плаценту сколько захотите. А к маме больше не приставайте. Да и зачем вам эта плацента? Пойдёмте лучше я вам мороженого куплю. И мы согласились, и пошли за мороженым.
Мама потом больше не обижалась, только иногда ласково называла нас «мои каннибальчики».
