Однажды за ужином, когда чайник бодро шумел, а из тостера высоко выпрыгивали поджаристые ломтики хлеба, Хулио неожиданно пожаловался, что от женщин стало плохо пахнуть.
— Воняют все как одна, просто невыносимо.
— А помыть? — предложил Валик, намазывая булку вареньем. — Гони их в ванну.
— Да мыл.
Хулио не ел, бесцельно покачивая ложечкой в чае. Он выглядел скверно: нечёсаные седые пряди, мятый воротник, безысходно опущенные уголки губ, переходящие в вялые морщины.
— Эй, — позвал Хулио, — поди сюда.
Вошла миловидная девушка в просторной байковой рубашке.
— Садись. Вот понюхайте её.
— Она же без трусов! — возмутился Толик, макая бисквит в какао. — У меня жена и дочки, я не собираюсь нюхать твоих девок!
— Я не девка, — сказала она.
— Ты только сверху понюхай, — сказал Хулио.
Мы подошли и стали её нюхать.
— Немного шипром пахнет, но это от твоей рубашки, — сказал Колик.
— Шампунем каким-то, — сказал Валик.
— Она завтракала? Ну-ка, подыши, — сказал Толик. — Зубной пастой вроде, или жвачкой.
— Огурцами, — сказал я, мне действительно так показалось.
— Всё, иди, — велел Хулио, и она ушла, на мгновенье обернувшись в дверях и прошептав «люблю тебя».
Мы сели и продолжили ужин. Колик подложил себе творога, посыпал его ровным слоем сахара и украсил концентрическими кругами корицы. Я налил ещё кофе и взял пастилы.
— Неужели вы не чувствуете? Землёй пахнет, мне даже отсюда слышно. После неё как будто облако осталось, серое, влажное. Тленом. И все они так. Сколько ни мой.
Печально было слышать от Хулио такое. Всю жизнь он прожил неунывающим оптимистом, а теперь сидел ссутулившись, сощурившись, смотрел в одну точку блёклыми слезящимися глазами. Мы молча ели. Он немного помолчал с нами, покачал головой, а потом попрощался, зашаркал к себе и больше не выходил.
Когда мы с братиками были маленькие, мы были очень тактичные. Мы никогда не задавали ни папе, ни маме сложных вопросов, а если и задавали, то тут же чувствовали, что совершили бестактность. От этого у нас начинали гореть сначала уши, потом лицо, а потом по всему телу разливался жар — очень приятно! Главное было не пустить струйку, и для этого мы перед вопросами обязательно посещали гальюн. Нашей любимой бестактностью был вопрос о дедушке — от него мама всякий раз вздрагивала и красиво бледнела, как настоящая герцогиня.
— Ваш дедушка, — мама быстро брала себя в руки и как ни в чём не бывало рассказывала, — ваш дедушка был замечательным человеком. В молодости он был бригадиром на гормолзаводе, честным, работящим и смекалистым, а когда мы с сестричками родились и немного подросли, он оставил гормолзавод, бросил бригадирствовать и предался сну.
— То есть как это? — мы обнимали маму покрепче, чтобы не пропустить ни слова.
— То есть полюбил сны и стал всё время спать. Нам это так нравилось! Приходишь домой, а он чистый, довольный, в нарядной пижаме — в кровати лежит, спит и улыбается. Изредка проснётся ненадолго, перекусит картошечки со сметанкой, расцелует нас — и снова спать спешит. А уж бабушка ваша — а наша, стало быть, матушка — та и вовсе на него нарадоваться не могла! Вышивала ему без конца простыни, наволочки да пододеяльники, чтобы слаще был сон. И чубчик ему подравняет, и усы щёточкой распушит, и волоски в ноздрях срежет. А дедушка, бывало, будто чувствует во все её ласку: сопит благодарно, вздыхает и причмокивает, как бы целует милую супругу свою.
— Что же ему снилось, маменька?
— Этого он не сказывал, сыночки. Одними намёками обходился — мол, что-то и волшебно приятное, и сказочно нежное одновременно. И внимательный очень был: если день рождения близится или ещё какое торжество — обязательно проснётся и поздравит сердечно, и мудрое напутствие произнесёт. Как сейчас помню, стоим с сестричками подле него на коленках и гладим по руке, а он такой сильный и красивый, вздымается мощно под шёлковым одеялом, и пахнет подснежниковым одеколоном, настоящий спящий рыцарь из Нибелунгов.
Нам очень нравился рассказ о дедушке, и мы никак не могли понять — почему мама вздрагивает и бледнеет? Что такого страшного совершил дедушка на гормолзаводе? Мы были уверены: он совершил что-то леденящее. Воображая себя таинственными и зловещими бригадирами, мы облачались в пижамы, затыкали уши тугими ватками и засыпали, не дождавшись ужина.
