Поздней осенью, когда становится совсем холодно и начинает рано темнеть, можно добыть себе собаку. Улицы вокруг метро пустынны, дует ветер, качаются деревья, сеется сухой снежок. Выход из метро обнесён бетонным бортом высотой по пояс, за ним можно удобно спрятаться и ждать. Если присесть на корточки, то с лестницы тебя заметить невозможно. Под ногами холодный асфальт, иссохшие листики, окурки, камушки. Каждый мелкий предмет аккуратно заносится снегом. Ждать около получаса. Снег в складках иссохшего листика. Раз в полчаса снизу слышится шорох, шум, и по лестнице вверх бегут собаки. Крупные мохнатые дворняги, рыжие, серые, палевые, они устремляются куда-то вперёд по улице. Когда поток иссякает, нужно выглянуть из-за борта, быстро схватить одну, затащить к себе. Правой рукой зажать ей морду, чтоб не лаяла, навалиться всем телом. Бешеные, испуганные глаза. Как она рвётся! Навалиться. Скребёт когтями, извивается, рычит. Хорошо, что куртка из толстого брезента. Показать ей нож. Рычание сменяется на тихий скулёж. Бить снизу коленом опасно, можно что-нибудь сломать. Тихо. Собачья стая уже рассеялась. Связать её. В мешок.
Дома тебя уже ждут: дверь открыта, пахнет печёными яблоками. Жена не смотрит, но гордится мужем-храбрецом. Дети уважительно толпятся. Братья пожимают руку, хлопают по плечу, цокают языком. Сёстры вышивают узоры. Дедушка спит.
«Дедушка! Дедушка! Дедушка! Только не засыпай сейчас! Прошу тебя! Дедушка! Пожалуйста! Вот уж и метро близко! Только не засыпай, только не засыпай!» Клонится, клонится седая голова. «Охохо, внучек…» Снег в складках пледа. «Дедушка!» Вот уж и голоса торговок слышны. Видно, как торговка наклоняется и треплет лежащую собаку.
За окном летели перелески, плыли облака. Качалась занавеска, позвякивала ложечка в стакане. Белый Охотник молчал, сцепив пальцы на коленях, а я плакал, молил его, теребил льняную штанину:
— Остановись! Отпусти! Пожалей меня! Мне страшно — какие-то собаки, какой-то дедушка… Зачем ты служишь этим чудовищам?.. Этим преступным программистам? Ведь ты такой сильный! А сильный должен быть добрым!
— Рудольф, послушай меня: ты сам программист. Ты просто заболел и слегка бредишь. Подбреживаешь, я бы сказал.
— Я не Рудольф! — взвизгнул я. — Что за мерзость!
— Рудольф. Ты хороший честный программист, ты просто прихворнул и слегка температуришь. Смотри: у тебя даже главы по шестнадцатеричной системе идут. Смотри: каждая шестнадцатая — как ты у нас в больнице, а каждая десятая — как ты убегаешь. Стал бы я тебе лгать! Ведь я — твой врач. Я тебя вылечу, обещаю.
— Какой же ты врач! Врачи ходят в халатах, а ты — в костюме!
— В костюме мне сподручнее. Да и тебе не так перед людьми стыдно. Слыханное ли дело — из лечебницы сбежать! Из санатория!
— Ложь! Ложь! Я не хочу назад! Выпусти меня из поезда! Я спрыгну, скроюсь, и никто никогда не услышит обо мне! Я покачусь по насыпи!
— Какой ещё поезд? — он морщился и почёсывал пах. — Мы в палате, в лазарете, стоим основательно, никуда не едем.
— Смилуйся! Пощади! Есть же в тебе хоть капля? Всё разрушается! Всё на грани смерти! Ещё немного, и я потеряю всех до единого, даже матушку! — рыдал я.
— Зато мы отыщем твою настоящую мать, — и он с безжалостной усмешкой протянул мне фотокарточку: кривые чёрные стулья, пожилая пара с болезненно худыми лицами, с глазами в резкой ретуши.
— Нет! Нет!
Но проводники уже вносили подносы: жирный борщ с ватрушками, кувшинчик сметаны, упругие пельмени, баранья нога в коричневых грибах. Все не вмещались, толпились в коридоре. Ну-ка, открывай роток! Ням-ням! Как вкусно будет нашему Рудольфику! Скажи доктору АА! Не хочешь? Погоди же, упрямец! И он выхватил из саквояжа стальную линейку, и вдавил мне её меж зубов.
Когда мы были маленькими, мы однажды поспорили — охраняет ли кладбище патруль? Колик утверждал, что без патруля искатели сокровищ распотрошили бы все могилы; Толик смеялся и заявлял, что никакого кладбищенского патруля не существует; Валик доказывал, что патруль существует, но охраняет не кладбище, а город, на случай восстания мертвецов; мы же с Хулио спорили о другом — в самом ли деле на кладбище растёт земляника, или поэтессы сочиняют?
