Перед самой смертью Колик сделался не в себе и нипочём не хотел выходить из тюрьмы, хотя его последний небольшой срок совсем вышел. Мы пришли за ним в острог и сначала уговаривали, потом попытались тянуть, но он крепко ухватился на ножки лежанки, вмурованные в пол. Рослые гвардейцы в воскресных гимнастёрках наблюдали из коридора и посмеивались, а спустя пару минут, утомившись ожиданием, оттолкнули нас и стали давить коленями Колику на пальцы. Они сгребли его, как старое одеяло, вынесли по лестнице и вытолкнули за ворота. «Иди домой, дед». Раньше бы Колик не потерпел, думали мы, ведя его под руки по тёмной аллее, ну да и хорошо. Цвели липы, зрели сливы, но наш брат ничего не замечал. Дома он забился под письменный стол и молча сидел там, отказавшись даже от бутербродов с шоколадным маслом. Ни разговорить, ни уложить его в кровать не удалось, а наутро мы обнаружили, что он забаррикадировался под столом, выстроив стену из тёмно-синих политехнических словарей. Наш Колик вообразил, что он снова в тюрьме, и мы — его тюремщики. Он яростно смотрел на нас в щель между словарями, ругался, плевался, требовал на мрачном жаргоне то баланду, то сухари и грозил чем-то непонятным и устрашающим. Коленька, Коленька, плакали мы, ты дома, ты среди братиков, но он только презрительно шипел. Мы знали, что ему остались считанные часы, и спрашивали сквозь слёзы, какой он хочет гроб, но он только шептал: твари, твари. Шептал всё тише и тише, всё медленнее, и мы ничего не могли поделать.
Порой, чтобы не забыть навык живой речи, я подсаживался к Лене на тюфяк и начинал говорить. Но увы, все мои рассказы, и о мореходке, и о кругосветных плаваниях, и о дальних странах, полных отрад и изобилующих спелыми фруктами, Лена слушала с равнодушием. «Всё равно это всё ненастоящее. Стоит ли тратить пыл на воображение? На пустой, бессмысленный воздух?» Меня язвила эта горькая, невежливая правда, и я горячился: «Ничего, вот увидишь, скоро я убегу по-настоящему! В реальный мир! Там меня ищут братья, вот только подать бы весточку!» Она смотрела отстранённо, а однажды сказала: «Ты опоздал, ты уже не убежишь». Я похолодел, предчувствуя пугающее: «Откуда ты знаешь?» «Наши тела уже убили и закопали. Я видела гробы, их несли наверх». «Давно?» «Вчера ночью». Я охнул: «Побежали, Лена, побежали скорее!» Она хмурилась и не хотела, но я тянул её за вязаный рукав, и она поддалась, опасаясь растяжек. Мы бежали по каменным лестницам, вдоль метающихся факельных огней, по кедровым галереям, вдоль горящих золотом зашторенных окон, по сосновым террасам, вдоль накрытых к ужину столов со стройными канделябрами, по росистым тротуарам, вдоль парковых фонарей с туманно светящимися шарами, по мшистым кладбищенским тропам в полной темноте. «Чуешь? Это могилы», — шептала Лена. Я чуял: пахло прелыми листьями, землёй, ели качались и чуть слышно шумели, вдалеке вскрикивали коростели, щёлкали и шипели глухари. Из десятка свежих могил свою я узнал сразу: самая маленькая, самая кривенькая, она робко жалась к зарослям жимолости. Отпустив вязаный рукав, я схватил лопату и принялся рыть. Конечно, подлецы поленились копать глубоко, и совсем скоро лезвие гулко стукнуло о доску. Безо всякой жалости к позолоте я выдрал клещами гвозди и вытащил крышку наверх. Моё хрупкое тело нежно белело внизу, в простой подростковой матроске и скромных шальварах. Как мне вернуться в него, как соединить изгнанную монаду и плоть? Я лёг на край могилы и протянул руку, коснувшись чела: безнадёжный холод, лёд. Что было делать? Я схватил себя за воротник и, напружив мускулы, рванул. Ворот громко треснул, распугав тетеревов, но выдержал. Тело оказалось по-птичьи лёгким, будто тряпичным, и я одним движением поднял себя из ямы, поставил на ноги и привалил к сосне. Одеревеневшая голова смотрела поверх моего плеча на чёрный горизонт. Лена безучастно наблюдала. «Пойдём искать твоё?» «Нет». Как хочешь. Я обнял себя, прижался щекою к щеке и вжимался, вдавливался изо всех сил до тех пор, пока не ощутил сначала смутное, а потом нарастающее дрожание проникновения.
С почты мы с Валиком шли через парк. Сели передохнуть на лавочке. Последний солнечный денёк! Кругом красиво. Золотые листья, голубое небо, белые облачка. Золотой конверт у Валика в руке. Валик жмурится навстречу солнцу. Ветерок шевелит седой локон из-под беретки.
