Ночью мы держали совет: мы уже уверились, что наш сосед — чудовище, но пока не понимали, какие именно злодеяния он творит. Мы решили следить за ним, и весь следующий день наблюдали, как он праздно прогуливался по городу и здоровался с прохожими: тех, кто был не прочь поболтать, он усаживал на лавочку или за столик кафе, угощал пивом или кофе и, ловко направив беседу к похвальбе, жмурился, поглаживал себя и глубоко дышал. Скоро стало очевидно, что наш сосед питается чужим самодовольством, и мы всей душой возненавидели его. Наутро мы подкараулили соседа у кондитерской, и, напросившись на угощение, выбрали место в глубине зала. Мы оттеснили соседа в угол, окружили его со всех сторон и, не дожидаясь лимонных пирожных, принялись хвастаться. Хулио сказал, что практически все девушки в городе влюблены в него, отчего сосед заулыбался и сыто сузил глазки, и долго перечислял имена, причёски, а когда он невзначай упомянул, что сама герцогиня прислала ему умоляющее письмо с согласием на всё, сосед охнул от наслаждения и промакнул салфеткой лоб. Не давая ему опомниться, Колик похвалился, что знает наизусть все прелюдии Баха, и может по одной лишь ноте указать номер по каталогу, дату написания, дату первой публикации, исполнителя и студию грамзаписи. Сосед сглатывал и дрожащей рукой теребил галстук, он снял пиджак, хриплым голосом подозвал гарсона и попросил «ещё сластей милым деткам, да побольше, а мне холодной водички». Тогда Толик взял слово и молниеносно перемножил одиннадцать шестизначных чисел, извлёк из произведения корень третьей степени, высчитал натуральный логарифм, а потом взялся транспонировать матрицы Якоби — неправильно, но напористо, не оставляя времени на проверку — и сосед понемногу сползал с диванчика, расстегнув рубашку и задыхаясь. Толик мигнул Валику, и Валик заявил, что через год он станет величайшим художником в городе, а через два — в мире, ему дескать уже пришло официальное уведомление из Лувра, в позолоченном конверте. Потом мы встали и торжественным хором рассказали, что наше генеалогическое дерево восходит к Вильгельму Завоевателю, сыну Роберта Великолепного. Сосед хрипел, синел, и уже явно ничего не слышал, но я наклонился к нему и ритмично вколачивал прямо в ухо: «Я! Я! Я!», пока тот не замер с розовой пеной на губах.
Когда мы были маленькими, Восьмое марта в нашем городе считалось важнейшим праздником и отмечалось с особой помпой и пышностью. С самого утра грохотал салют, на улицах было не пройти от цветов, воздушных шаров, жонглёров и акробатов, с крыш домов то и дело запускали серпантины и пергаментных драконов, а на площадях приводили в действие фонтаны с красным и розовым игристым вином. По традиции, папа ровно в полдень дарил маме роскошный подарок, кольцо с бриллиантами или закладной вексель, а потом мы все вместе давали перед ней небольшое семейное представление. Иногда мы пели, иногда танцевали, а иногда, нарядившись в старинные кружева из ломбарда, устраивали спектакль. Например, была коротенькая постановка, в которой мы с братиками по очереди декламировали нравоучительные высказывания разных заслуженных людей, а папа, укрывшись за холодильником, проникновенно-бархатным голосом объявлял их имена и профессии.
Мы в ответе за тех, кого приручили!
Мы в ответе за тех, кого научили!
Мы в ответе за тех, кого полечили!
Мы в ответе за тех, кого накормили!
Мы в ответе за тех, кого посадили!
Мы в ответе за тех, кого замочили!
Мы в ответе за тех, кого заразили!
Мы в ответе за тех, кого укусили!
Мы в ответе за тех, кого облучили!
Мы в ответе за то, что пили!
Мы в ответе за соус чили!
Эта постановка не очень понравилась маме — она сочла, что мы незаслуженно надсмехаемся над её любимым Экзюпери, и в наказание заставила нас взрыхлить и унавозить все предназначенные под редис грядки, невзирая на праздник.
Больше всего на свете наш папа презирал сливочное масло. Когда папа вспоминал о сливочном масле, брови его угрюмо хмурились, а уголки губ опускались, как будто он изо всех сил сдерживал подступающие из недр души проклятия. Зато перед маргарином папа благоговел. За завтраком, глядя, как мы уписываем толстые, обильные маргариновые бутерброды, он впадал в сентиментальное настроение и сердечно вздыхал:
