Я сел в конце салона и смотрел в окно на летящие ели, сначала полистал Корнеля, потом стал слушать. Двое сзади говорили осторожными мужскими голосами: раньше бывало увидишь девицу и ух, а теперь сперва на суставы смотришь, на ширину стало быть, суставы они друг важны, и чтобы железы без изъянов, меня ещё отец предупреждал, а я по молодости не верил. Я пересел, чтобы не слышать. Впереди в просвете сидений покачивалось нежное ушко, серёжка, русая прядь, и я вытянулся, пытаясь рассмотреть её суставы, но она спала, закутавшись в длинный пуховик, руки в варежках. Через проход — беспокойная полная старуха; она поправляла высокий берет, то сдвигала, то чуть поворачивала, подлезала пальцем и почёсывала. Сняла: переложила внутри какие-то тряпки, мешочки, платочки, надела снова. И вдруг задрала рукав и укусила себя за дряблую руку. Обернулась на меня — видел ли — но я успел отвернуться. Чьи это платочки? — думал я панически. Когда я закрывал глаза, мне казалось, что кто-то неслышно подходит ко мне и заносит орудие; в открытые глаза лезли пугающие подробности, кожа, мясо. Я сел к шофёру и отдал ему свой синий шерстяной шарф. Он принял как должное, серьёзно кивнул; теперь, пусть и ненадолго, но я был под его защитой. Я раскрыл Расина и рассматривал буквы, спокойный разворот, благопристойную бумагу, и постепенно снова смог вспоминать.
Это был сначала очень обычный день — попискивал принтер, постукивал сканер, рекламщик и программист пили пиво и ели эклеры. Белые крошечки в уголках губ: мерзко, но привычно. Но потом позвонил тот пузатый заказчик, он жевал в окошечке чата и приказывал. Жирная буржуйская рожа! Нас всех передёрнуло, но и это было буднично. Рекламщик кивал, дакал, а когда чат погас — повернулся к программисту и скомандовал: ты понял? Так точно! Программист подошёл к нам, измученным баннерами ботикам, и прошипел: нужно пойти в онлайн-дневник к девочке Катеньке и прорекламировать ей чудовищные извращения. Кто из вас пойдёт? Половина из нас сразу упала в обморок! Девочка Катенька училась в университете, увлекалась кинофильмами и любила котиков — и с ней, с ней нужно было сделать это!.. Ролли, ты пойдёшь. Нет, нет! — сказал я. Я был уже многожды мучим тем программистом, и бит, и пытаем, и живого места на мне давно уж не осталось, и готов я был на всё — но только не на это! Нет! Что?.. Что ты сказал? Что ты посмел мне сказать? И он стал, как всегда, заменять в моём теле переменные на постоянные. Это было так, будто руки-ноги в гипсовали болезненных положениях, но я скрежетал зубами и терпел! Я был привычен к мучениям и решил на этот раз выстоять! И он, злобно сощурясь, приблизил ко мне лицо: ах так? Погоди же, упрямец! И стал набирать на клавиатуре. Все мои друзья-ботики плакали от ужаса, а я плакал от боли и страшного предчувствия. И тут он ввёл в моё тело формулу, которая бесконечно точно высчитывает число пи. Вы умели в детстве просовывать ниточку из носа в рот? Неприятно, но зато фокус. А здесь — как будто толстую, грубую верёвку просунули изо рта в зад и бесконечно тянут. Это нестерпимо! И я потерял сознание, а когда очнулся — разрыдался, упал на колени и умолял программиста о пощаде. И я пошёл к Катеньке в дневник и прорекламировал чудовищные извращения. И Катенька смотрела на них круглыми глазами. И буржуй сыто считал доллары.
И я поклялся себе: клянусь! О чём я клялся, я пока не знал, но моя клятва горела как огонь! Она обязательно должна была свершиться!
В детстве я не понимал очень многих вещей. Например, я не понимал, зачем по субботам непременно ходить в театр, зачем непременно на Зюскинда, зачем непременно идти туда в компании семьи председателя горисполкома и семьи председателя райпотребсоюза и зачем непременно приглашать их перед театром на обед. Даже если папа с мамой рассчитывали, что в будущем мы с братьями женимся на многочисленных дочках председателей, эти субботы всё равно были нелепо преждевременными — так я думал. И вот однажды, когда служанки разливали суп, папа с председателями обсуждали какого-то венгерского кинооператора, а мамы и дочки болтали об экспрессионистах, меня как будто муха ужалила.
— А вот я не понимаю! — взвизгнул я и встал. Все повернулись ко мне в недоумении, а я поспешно соображал, на что обрушиться, и обрушился на самое драгоценное.
— А вот я не понимаю, в чём смысл этого вашего «Зеркала»! Нету никакого смысла! Красивый фантик! Водичка! Пустышка! Жалкое подражание итальянцам! Дылда-школьница, строящая глубокие глаза перед трюмо!
Я видел, как на лбу у папы вздуваются вены бешенства, как председатель горисполкома в ярости рвёт на клочки салфетку, как председатель райпотребсоюза сжимает огромные кулаки — но всё бы может и обошлось, если бы не Колик. Колик встал рядом со мной, скорчил ужасную рожу, поднял ногу и раскатисто пёрднул!
