Когда мы с братиками были маленькими, каждый родитель, каждый знакомый и каждый просто прохожий олух норовил осведомиться: кем вы хотите стать, детки, когда вырастете? Как будто это имеет хоть какое-то значение! Кем, кем, кем? И постепенно мысль о становлении вбилась в наши лбы, и мы понемногу начали хотеть кем-нибудь стать. Только Колик не поддавался на давление. Сначала он попросту игнорировал вопросы, отмалчивался, а потом, когда взрослые раз за разом одобряли нас, а на него смотрели снисходительно, как на маленького, разозлился. Он принялся дразнить и высмеивать нас, и особенно почему-то нападал на Валика, который захотел стать художником.
— Представь, Валюня, в мире сейчас миллион художников! И весь этот миллион сидит у мольбертов и возит по ним кисточками! И ты, как дурак, будешь сидеть и возить? Левой-правой, левой-правой! Я — один из миллиона, это звучит гордо! Ха-ха-ха!
Но Валик спокойно и логично отвечал:
— Ну хорошо, Колюня, а ты что будешь делать?
— Я ничего не буду делать!
— В таком случае ты будешь одним из ста миллионов бездельников! Ха-ха-ха! Валяюсь на диване и горжусь!
Тогда Колик заявил, что он будет сидеть в углу и держаться правой рукой за левое ухо! Такого никто в мире не делает, ну разве что пару человек! И правда, целую неделю он не играл, не баловался, не ходил на улицу и тратил всё своё свободное время на сидение в углу и держание правой рукой за левое ухо. Нам было жаль Колика, и мы старались не обращать на него внимание, чтобы не провоцировать упрямство. Но через неделю он сам перестал — поняв, что рискует попасть в число десяти миллионов сумасшедших. «Людей слишком уж много, слишком», — полюбил он с тех пор приговаривать с кривой улыбкой. Валика он больше не высмеивал, участливых олухов обходил стороной и постепенно вливался в число ста миллионов уголовников.
Мой брат Валик, художник, очень долго не мог добиться признания. Люди в нашем городе были пресыщены искусствами, они только и знали, что возмущаться и насмехаться. Поначалу Валик очень болезненно переживал свои выставки, на каждой из которых его неизменно унижали и объявляли ничтожным эпигоном, но потом привык, освоился и отругивался бойко. Бывало, подойдёт к нему эрудированная мадам из искусствоведов и бросит:
— И зачем было писать эти марины? Всё равно до Айвазовского не дотянете.
— А у вас дети есть? — спрашивал Валик, не задумываясь.
— Конечно! — напыщенно отвечала мадам.
— И зачем было рожать? Думаете, они станут Македонскими?
— Хам!
— Врушка! — смеялись мы с братиками. — Нет у тебя никаких детей, мы же знаем!
Или, бывало, подойдёт к нему журнальный обозреватель с фотоаппаратом и процедит:
— Вам не кажется, что ваш пейзажный стиль слишком напоминает Шишкина?
— Да? — хмыкал Валик, — а вам не кажется, что ваш `нос слишком напоминает нос Репина?
— Позвольте, но ведь я не выбирал свой нос!
— А почему ботинки как у сутенёра? Или тоже не выбирали?
— Да как вы смеете!
А мы с братиками уже окружали его, разминая друг другу трицепсы. Шишкина, говоришь, напоминает? Пойдём-ка с нами в туалет, дружок.
Постепенно выставки стали нашим любимым развлечением. Бывало, мы стояли у Валика за спиной и подгоняли: пиши, пиши! А если он не успевал, то несли выставлять его старые картины, всё равно всем было всё равно.
Хулио пришёл домой рано, мрачный как туча. «Что случилось?» — спросили мы. «Она мне отказала!» — отвечал Хулио с тоской и безысходностью. Он закрыл лицо ладонями и горько заплакал. Мы хлопали его по плечу и утешали как могли.
— Ну и хорошо, что отказала, ещё лучше найдёшь! — сказал Колик.
— Ну и хорошо, что отказала, не будешь время тратить на ерунду! — сказал Валик.
— Надо было жениться на той, самой первой! — сказал Толик.
А я побежал в магазин за шоколадным тортом.
За тортом папа взял слово и предложил нам послушать сказку. Мы молча, с полными ртами, закивали.
