Даже после моей чудовищной речи это произвело эффект взрыва. Зачем он это сделал? Чтобы поддержать мой вызов общественным устоям? Чтобы подчеркнуть глупость моих слов? Не понимаю… Все дёрнулись, будто получили пощёчину — а потом папа и председатели вскочили, опрокидывая кресла, и с рёвом ринулись к нам! Они скрутили, смяли нас, бросили на диван, сорвали штаны и долго, долго стегали ремнями. Ых! Ых! Бей, не жалей! Щенки! Кликнули конюха, он принёс армейский ремень, стали стегать армейским. Ых! Ых! Твари неблагодарные! Молокососы! Мамы и дочки осуждающе смотрели, а братья злорадно показывали нам языки.
Зато в ту субботу мы не пошли на Зюскинда.
Однажды после большой перемены, когда мы сыто отдувались и мечтательно причмокивали, директор вошёл в класс с незнакомым человеком, подтянутым шатеном в синем спортивном костюме и бутсах.
— Ура, ребята! — сказал директор с гордостью. — Теперь у вас новый учитель физической культуры, он будет вести только физкультуру и ничего больше. Это настоящий профессионал, трижды чемпион футбольной лиги, непобедимый голкипер Удо Диркшнайдер! Встречайте!
Новый физрук раскланялся, любезно улыбаясь, и мы вежливо похлопали, но он нам сразу не понравился своими бутсами и выпяченной грудью. На следующий день, сидя на скамейке в спортзале и дожидаясь звонка, мы мрачно наблюдали, как он разминается — бросает в стенку мячик, энергично боксирует и отжимается на крепких пальцах.
— Так! Построились по росту! — приказал он бодро. — Так-так. Я вижу, каждый из вас страдает избыточным весом. Поэтому мы будем много бегать, прыгать и играть — жечь калории. Нельзя быть такими толстыми, это вредно для здоровья и просто некрасиво! Согласны?
Первым всхлипнул Хулио. За ним прослезился Валик и утёрся рукавом. Толик захлюпал носом и высморкался в платочек. Колик закрыл лицо руками и затрясся. Я безмолвно стоял, не пряча полившихся слёз.
— Что? Что такое, ребята? Не бойтесь, занятия будут весёлые и не слишком сложные!
Но нас было уже не остановить! Хулио протяжно стенал, сложив руки и подняв голову к высокому потолку; Валик, зажмурившись и присев на корточки, причитал; Толик хрипел и задыхался, непрерывно икая; Колик визжал, а я громко звал маму. Физрук, конечно, не был готов к такому повороту. Он суетился вокруг нас, утешая, уговаривая и протягивая руки. Вбежал директор с пакетом шоколадок и, гневно взглянув на физрука, принялся шуршать фольгой и угощать нас, но мы отталкивали его. Хулио катался по полу, истошно завывая; Валик, безумно выпучив глаза, разрывал одежду и царапал себе грудь; Толик с размаху бился головой о шведскую стенку; Колик с рёвом и соплями выдирал пуки волос с головы и швырял в физрука, а я вскарабкался на подоконник, распахнул окно и отверженно выпрямился на фоне утреннего неба. Ветер красиво развевал мои волосы, и я с горечью читал элегию Баратынского, прощаясь с несправедливым миром.
— Вот бы выпороть вас, маленькие жирдяи! — воскликнул в сердцах физрук, но директор зашикал на него и вполголоса рассказал про нашего папу, что тот фронтовик, и зарубок на его прикладе больше, чем футболистов в УЕФА. Тут новый физрук прикусил язычок и тихонько уволился. С тех пор физическую культуру снова стал вести сеньор Рунас.
Ну, а если припоминать почтальонов, то все они как один были донельзя странными типами, и все быстро куда-то пропадали. Например, один из них питал необъяснимую неприязнь к мертвецам и всегда морщился, когда, доставляя нам телеграмму, заходил в дом (здесь надо добавить, что у нас постоянно играли и пели мертвецы: то Брамс, то Барток, а то и Цой).
— И охота вам мертвечину эту пользовать? — плевался почтальон, дожидаясь подписи.
— Дух бессмертен, — отвечал папа рассеянно, если был дома.
— Они не мертвецы, они сейчас смотрят на нас с неба и радуются, — отвечали мы кротко, если папы не было.
— Воняет-то как! Смотрите, и сами завоняете, — грозил он неопределённо. — Мало вам живых, что ли? Живых пользуйте, оставьте некрофагию! Яд, трупный яд! Послушайте доброго совета: бросьте.
Сам же он был не слишком здорового вида: глаза горят, щёки запали, кожа зеленоватая, из ноздрей кустится жёсткий волос. Но мы его не боялись, привыкли ко всяким чудакам. Угостишь его, бывало, белым хлебом с мёдом — он примет и ест с аппетитом, а пальцы худые-худые, ногтистые. Походил он, походил, а вскоре и пропал; люди говорили, что преставился: смотрит теперь на нас с неба и радуется.
