Иногда в полдень в церкви с высоким шпилем, построенной рядом с кладбищем, собирается на спевки хор, и сладкоголосые творцы поют гимны. Церковь эта так прекрасна, так белоснежна, что кажется, будто это не церковь вовсе, а частичка Царствия Небесного, отрезанная ангелами, будто кусок белого торта, и положенная на зеленое блюдце живописной долины. Стайка муз в обличье голубок садится на крышу церкви всякий раз, когда начинаются эти репетиции. Музы не сводят внимательного взгляда с могилы, у которой я прячусь. Им известно, что я ворую таланты чужих творцов, но они слишком любезны, чтобы прогнать меня.
Закрыв глаза и положив шелковую шляпу на грудь, я вдыхаю церковные гимны, воздушные и сладкие, как безе, – во всяком случае, мне так кажется! – и борюсь с острым желанием переделать их славословия в мрачные погребальные песни.
По ночам я блуждаю среди полупрозрачных кладбищенских призраков, которые умоляют меня уговорить моего поэта поведать миру их истории, но никто из них не трогает моего сердца так, как духи Ричмонда.
В один из вечеров – то ли в марте, то ли уже в апреле, когда полная луна проливает свой серебристый свет на кладбище, из одной могилы восстает призрак юного джентльмена. Волосы у него зачесаны назад и собраны в хвост, перевязанный бантом, на шее белеет помятый шейный платок, а сам юноша одет во фрак с длинными фалдами, в бриджи чуть ниже колена, шелковые чулки и туфли с пряжками.
– Могу я поцеловать ваши дивные алые губы, свет души моей? – спрашивает он. У него самого губы синие, как у утопленника. – Вы меня поражаете в самое сердце своей красотой всякий раз, как я вас вижу!
– Вы и впрямь считаете меня красоткой? – спрашиваю я, снимая шляпу и обнажая свою гладкую, пернатую голову. – И ни капельки меня не боитесь?
– Нас тут пугает лишь одно – что люди нас позабудут, – покачав головой, отвечает он. – Поглядите на надгробие бедняжки Бетти Рэндольф! Ее имя почти стерлось!
Я разглядываю тонкое серое надгробие, на которое он указывает. Надпись на нем и впрямь почти уже неразличима. Я пробегаю пальцами по остаткам букв имени несчастной Бетти, выбитом на камне, с тревогой думая о том, что нашу любимую Джейн Стэнард вполне может ждать та же участь, несмотря на величественную красоту ее памятника. В горле у меня встает ком.
– Лучшее, что только можно сделать для мертвеца, – продолжает юноша, попросивший разрешения на поцелуй, – это запечатлеть его имя в шедеврах искусства!
Кивнув, я вновь надеваю шляпу и взбираюсь на дерево, а потом и на церковную колокольню, где наконец согреваюсь в преддверии промозглой ночи.
Я жду, жду упрямо и неустанно, когда же мой поэт наконец прогонит все свои страхи и покорится судьбе…
В четверг, в начале мая, мы с Майлзом и Томом прогуливаемся по университетским землям после многочасовых поисков нужных нам пособий в шарлоттсвилльской лавке книготорговца. Снег уже стаял, земля просохла, а мороз больше не украшает инеем Лужайку и крыши университетских построек, однако мой долг за покупку дров, необходимых для обогрева моей комнатки холодными ночами, неизменно растет.
Но зато я могу похвастаться немалыми успехами в учебе, так что настроение у меня приподнятое, и теплые лучи весеннего солнца, ласкающие лицо, только прибавляют мне жизнерадостности. Под настроение я даже разжился в книжной лавке томиком «Паломничества Чайльд-Гарольда» Лорда Байрона, – разумеется, в кредит. Том и Майлз, кстати, тоже приобрели новенькие сборники стихов Байрона и теперь гордо несут их в руках.
– Слушайте, никто из нас случаем в конский навоз не наступил, а? – спрашивает Том на подходе к западной колоннаде, а потом приподнимает ногу и внимательно рассматривает подошву.
Я следую его примеру и затыкаю нос. К моему левому ботинку и впрямь прилип зловонный ком навоза, смешанного с подгнившей растительностью.
– Вот же черт!
Том и Майлз так и покатываются со смеху, отмахиваясь от мерзкой вони, а я принимаюсь яростно вытирать подошву о траву, бормоча столь грубые ругательства, что моя несчастная матушка, заслышав их, наверняка упала бы в обморок.
– Вот это «аромат», с ума сойти! – восклицает Том.
– А я уж было решил, что это воняет твоя театральная наследственность, – со смехом добавляет Майлз.
Я застываю как вкопанный.
Внутри просыпается грозный вулкан ярости – ничего подобного я еще не испытывал с тех самых пор, как уехал из Ричмонда. Кровь в венах вскипает, по телу пробегает дрожь. Слова Майлза эхом звучат у меня в голове.
«
