Селиван, как и сказал Ибисов, ждал на окраине села. Увидев нас, соскочил на землю и принялся помогать. Вместе мы со всей осторожностью разместили Брумса на сиденье. Гарольд Карлович был в сознании, но очень бледен. Однако оперировать на месте было решительно невозможно, и я велел извозчику ехать в больницу.
Дорогой немец впал в тревожное забытьё, что-то бормотал, тряс головой. Потом пришёл в себя. Спросил, куда едем, и, узнав, что я собираюсь его оперировать, кивнул.
– Похоже, без этого не обойтись, – я очень хотел спросить Брумса, как он умудрился разгуливать с пулей в спине, но промолчал, однако взгляд мой, похоже, был красноречивее слов, и землемер заговорил, медленно выцеживая из себя фразы.
– Не смотрите на меня так. Понимаю, у вас есть вопросы. Я действительно инженер-геодезист на службе Его… Величества. Но это не все мои обязанности. Прокладка дороги есть акт борьбы с хаосом. Любое воздействие, как известно, вызывает ответную реакцию. И ответ подчас… принимает странные формы. Это началось задолго до нас. Ещё римляне сталкивались… есть письменные свидетельства. Древние формы. Обитатели, двеллеры, насельники камней, деревьев и болот.
– Вы что же, с нечистью боретесь? – не выдержал я. – Как у господина Гоголя? Вий и прочие бесы?
– Не смейтесь, – прохрипел Брумс, – если бы вы видели то, что довелось видеть мне…
Тут я вспомнил ворон, вылетающих из перчатки, и прикусил язык.
– Людей влечёт Тусклый мир, – продолжал землемер, – они хотят могущества и сакрального знания, желают отличаться… Обитатели пользуются этим. Сначала я подумал, что в уезде происходит нечто подобное. Но, похоже, ошибся. Здесь другое… какой-то заговор. Людские дела – не в моей компетенции. Но этот стрелок… я хотел бы взглянуть на него.
В ответ я рассказал Брумсу про звёздную болезнь. Про метаморфозы Нестора Ивановича и Матвея Нежильца. Вспомнил, что и у Ибисова была звезда на виске.
– А-а, кажется, понимаю, – кивнул землемер, – это что-то вроде эксперимента. Очень похоже на столичных теургов. Они хотят посмотреть, работает ли ритуал с Поплаком. Проверяют всех, кто имеет непокой в душе. Ибисов давно хотел вернуться в Петербург, Нежилец с детства завидовал старшему брату, Нестор Иванович безнадёжно лелеял в душе анархические идеи. Только вот убийство для теургов – это чересчур. Как-то не вяжется.
Тут ему снова стало хуже и дальше мы двигались в молчании. Вскоре к нам подъехал исправник в сопровождении жандармов и конных казаков. Спросил, что происходит в Лютожне. Мы с Селиваном коротко рассказали, что случилось, и расстались со служителями закона, сославшись на то, что больного необходимо поскорее оперировать.
Пока мы двигались через поля, я размышлял над словами Брумса. Даже в таком плачевном состоянии он казался человеком сугубо рассудочным и не склонным к мистификации. Я знал, студент-повеса из той другой весёлой жизни не поверил бы единому слову и посмеялся бы над нелепыми бреднями землемера. Однако здесь, посреди серого безлюдья, странные откровения раненого немца совсем не казались смешными.
К полудню мы добрались до больницы, где нас встретила заплаканная Тася. Брумс был жив, хотя и плох; я велел санитарам немедленно готовить операционную. Послал за Журавским, но того не было на месте.
В двенадцать тридцать пять я приступил к первой и единственной операции по извлечению пули, осуществлённой на территории Сычёвской больницы. Снаряд, поразивший Гарольда Карловича, выходил долго, мучительно. Слава богу, теперь жизнь Брумса вне опасности.
Сижу в приёмном покое и записываю то, что случилось. Приходят люди. Я назначаю терапию. На обходе у троих больных видел звёзды на висках. Прописал им строгий постельный режим. Авось обойдётся! Минувшие события прокручиваются в голове, движутся по кругу, точно фигурки в башенных часах.
Проведал Брумса. Спит, как младенец. Рана удивительно хорошо выглядит. Не представляю, как такое может быть.
Только что заходила уборщица Фрося, спрашивала, гладить ли костюм Журавского. Я удивился: что с его вещами? Оказалось, он прискакал утром весь в грязи и велел отмыть одежду. Когда Фрося пожаловалась, что у барина сюртучок порохом пропах, у меня мурашки побежали по спине. Нелепая догадка ширилась в голове, обрастая пугающими подтверждениями. Вчера на банчок он не пришёл – какие-то дела. Бог знает, где мотался всю ночь. Ездил верхом и, похоже, применял оружие. Неужели Журавский и есть таинственный стрелок? Этот скучный тип? Нонсенс! Но ведь его поведение может оказаться маской? Кроме того, заявление насчёт родимых пятен, при столь очевидных признаках иной природы, уж чересчур нелепое. Даже для него. Мне необходимо проверить свою версию. Положиться не на кого. Страшно…
«Тасенька, милая, если вдруг я… если вдруг не вернусь – передай мои записки в полицию, возьми деньги и поезжай к Варе в Киев. Я был несправедлив к тебе. Ты заслуживаешь лучшего. Твой М.».
