Прозренец спокойно сидел сзади и не вмешивался.
– Куда едете? – Имярекис козырнул и вернул права.
– На косу. Другу хочу косу показать.
– Понятно. Можете следовать дальше. А в нашем деле главное – профилактика правонарушений. Постарайтесь это понять.
– Я понимаю.
Когда мы отъехали, Прозренец спросил:
– Теперь вам понятно?
Мне стало всё безразлично.
– Вы и пальцем не пошевельнули, чтобы меня обезвредить. А ведь это был отличный план. Тем более ваш знакомый.
Я не отвечал. Ехал медленно и следил за почти пустой дорогой.
– Можно подумать, что вы испугались пистолета. Однако вам представился такой удобный случай. Я бы сдался. Бросил пистолет и поднял руки. И для этого нужно было совсем немного. Каплю.
– Перестаньте.
– Поверните здесь.
Теперь мы ехали по Промышленной, через новостройки. Далеко от дороги стояли пятиэтажки, к ним вели аккуратные дорожки.
– Вы перестали сопротивляться, – сказал Прозренец. – Вы придумали для себя удобную историю, которая оправдывает любое бездействие. Это глубже, чем трусость. Гораздо глубже. Будущее управляет нами. И к чему тогда стремиться? Даже если это будущее совсем тебе не нравится?
– Это вульгарный марксизм, – сказал я.
– Да бросьте вы. Вульгарными бывают только шлюхи в борделе, а ни то, ни другое вы не видели. Пока. И это не только в вас. В них тоже. Хельсинкский акт. Мир во всём мире. Мирное сосуществование. Историческая конвергенция. Да мало ли успокаивающих слов. Впрочем… Вот здесь поворот и к тому дому.
Незнакомое место. Но Прозренец вёл себя вполне уверенно. Он первым вышел из машины и распахнул для меня дверь. Пистолета в руке не оказалось, наверное, сунул его в карман.
На детской площадке возились дети. Прошёл гражданин в длинном плаще и широкополой шляпе с догом на поводке. Собака потянулась к нам, но гражданин дёрнул за поводок, и огромное животное послушно засеменило дальше.
В подъезде ещё пахло новостройкой – сырым цементом, краской, лаком. Дом ещё не вобрал в себя запахи новосёлов. Мы поднялись на четвёртый этаж.
Ноги еле шли. Пришлось крепче хвататься за перила. Я будто поднимался на Эверест. Хватал разряженный воздух жадно открытым ртом. Рубашка прилипла к мокрому телу. Становилось то холодно, то жарко. И никаких мыслей. Точнее, чересчур много. Словно вертких рыбок в пруду. Хочешь схватить, но они уворачиваются.
– Вот эта квартира, – сказал Прозренец, потянулся из-за меня и нажал на ручку. Дверь распахнулась. Мы вошли.
– Ты что тут делаешь?
Она стояла за занавеской из деревянных висюлек, по которой летели красные журавли. Они слегка покачивались, издавая шелест, будто в бамбуковом лесу. Захлопнулась дверь, но Нестор даже не оглянулся. Сделал шаг вперёд, но опустившаяся на плечо рука заставила остановиться.
– Ты что тут делаешь? – повторил Нестор. – Что ты тут делаешь?!
– Не кричи, Нестор, – она вроде бы даже не удивилась. – Я говорила, что собираюсь к Анне. Цветы полить. И вообще прибраться. А это кто? И что ты сам здесь делаешь?
– Бред, – пожаловался Нестор. – Чудовищный бред.
Алиса отвела висюльки и вошла в коридор.
И тут Нестор вдруг понял, что сейчас произойдёт. Он рванулся навстречу Алисе, но тело внезапно потеряло вес, превратившись в воздушный шарик. Всё стало кривым и ужасно медленным. Скособочились стены, пол, потолок, так что он потерял ориентацию, а в уши вползал медленный, нарастающий гул, словно многоногая сколопендра протискивалась внутрь, вызывая чудовищную головную боль. А потом он увидел руку. Только руку, повисшую в пустоте, сжимающую пистолет. И вот указательный палец пришёл в невозможно трудное движение, будто тысячи нитей сдерживали его, и эти нити лопались одна за одной, пока дуло не изрыгнуло пламя и смерть. Один раз. Потом второй. А затем и третий. И с каждым разом ему становилось всё легче и легче, потому что ничего уже нельзя сделать. Он это знал точно. Видел по глазам Алисы. В которых боль сменилась страхом, а потом покоем. Бесконечным покоем. Потому что если и есть в этом мире нечто бесконечное, то это, конечно же, смерть.
И кто-то откуда-то прошептал ему на ухо величайшую тайну мира сего:
– Чтобы изменить будущее, нужно захотеть это сделать…
Он очнулся от холода. Солнце уже взошло. Волны накатывались на берег, слизывая остатки контрольно-следовой полосы. Сосны шумели и скрипели от резких порывов ветра. Вздрагивая он сел, попытавшись сжаться, скукожиться ещё сильнее, выдавливая из себя остатки тепла, дыша в ладони и колени. Но это не помогло. Тогда он встал и попытался сделать подобие зарядки, приседая, махая руками. Стало лучше.
Перешагивая через деревянные оплётки, разделяющие дюны на отдельные лежбища, он пошёл прочь с пляжа. Асфальтовая дорожка вела к паромной переправе, о чём и сообщали указатели. Он постепенно согревался, его уже не так бил озноб. Да и ветер здесь, в сосновом лесу, почти утих. Только если задрать голову, можно увидеть, как раскачиваются верхушки деревьев на фоне синего-синего неба.
