Шнайдер вернулся в Рюккерсдорф в полном расстройстве чувств. События дня гудели в его голове роем надоедливых ос, ярких, быстрых и ядовитых. Ещё никогда такое количество переживаний не втискивалось в столь тесный промежуток времени. Попрощавшись с нервным и каким-то заведённым Паулем, от души попросив того не гнать по пути в Нойхаус и быть осторожнее на дорогах, отец Кристоф зашёл в свой дом, скинул тесные, надоевшие до жути туфли, такой же тесный сюртук, что лепит его тело неотразимым, заковывая и зажимая, и прошёл в гостиную. Свет он не включал — луны и звёзд, просачивающихся в комнату сквозь незанавешенное окно рассеянными серебристыми дорожками, вполне хватало, чтобы позволить ему ориентироваться в пространстве, а большего Шнайдеру и не требовалось. Решив, что с делами насущными он разберётся чуть позже, он рухнул на диван, раскидав не вмещающиеся во всю длину ноги по сторонам: правую на спинку, а левую свесил до полу. Правую ладонь он подложил себе под голову вместо подушки, а левую затаил на груди, у усталого, но спокойного сердца. Мысли-осы жалили поочереди: сперва Шнайдеру вспомнился волнительный момент встречи с Катариной. Кристоф боялся этой встречи, ведь их предыдущая произвела на него сокрушительное действие, и он боялся нового обострения чувств, боялся быть раскрытым ею или же, что ещё хуже — кем-то сторонним. От себя он прятаться уже не в силах — приняв наконец, что чистый образ молодой монахини заставляет его трепетать духовно и страдать физически, он решил расценивать эту коллизию как испытание. Господь не посылает нам испытаний, которые мы не сможем преодолеть. Наваждение, что жрёт Кристофа изнутри уже долгие годы — со дня поминок его матери, а может быть, как знать, и ещё раньше — на этот раз приняло конкретные формы. Это оно затмевает его очи, заставляя смотреть на добрую женщину сквозь вожделение. Кристоф должен переступить через искушение и выйти победителем из битвы с Нечистым. От мыслей о Катарине он в своих размышлениях резко перенёсся к самим слушаниям. Даже сейчас, после личной похвалы господина епископа, такой воодушевляющей, горячей, после убедительных доводов Пауля, всю дорогу из Аугсбурга внушавшего ему, Кристофу, что не было никакого позора — даже после всего этого Шнайдер не мог вспоминать своих речей, не обжигаясь стыдом. Лёжа в темноте, он горел, воскрешая в памяти острые фразы, сорвавшиеся с его губ, таких чистых и надёжных, не ведавших ни грязного слова, ни грязного поцелуя. Как же он осмелился… Вот так, при всём честно́м народе. Хоть бы Агнес не смотрела эту чёртову трансляцию — она же в нём разочаруется! Разочарование… Вот что сменило собою стыд. Тонкие губы священника сжались от негодования, обострив рельеф скул. Бесчинства, творимые нечестивцами сегодня на Ратхаусплатц, были отражением другого мира — мира, которому он, отец Кристоф, никогда не принадлжал. Переосмыслив случившееся, он корил себя за нерешительность. Когда толпа напала на полицейского, он так растерялся, что мог лишь наблюдать. А когда напали на сестру Катарину — и вовсе, замер на месте, потеряв и способность думать, и даже способность двигаться. Если бы не Пауль, его смелый добрый Пауль, монахиню постигла бы беда… Даже очень стараясь, Кристоф не мог назвать себя трусом, но вот эта неспособность к принятию быстрых решений… Она делает его ненадёжным. Для тех, кто рядом, для паствы, для него самого. Как можно положиться на человека, который в экстренных ситуациях забывает, как двигаться? И снова стыд. А если бы Пауля не было рядом, а если бы ему пришлось в одиночку противостоять, например, налётчикам, решившим напасть на его церковь? Вынув затёкшую ладонь из-под головы, Кристоф прикрыл ею горячие глаза. Для воина Христова он слишком мягок, и даже для приходского священника — слишком тепличен. Ему нужно научиться быть сильным. Сильным-сильным…
На дворе утро, и отец Кристоф просыпается. Тело ломит после долгой ночи на неудобном диване, рубашка, и брюки, и носки, и даже воротничок, и ремень он вчера не снял — всё это взмокло от пота, заставляя разгорячённую кожу зудеть и чесаться. Окно светится, как прожектор, заливая комнату пыльным желтоватым теплом. Часы на стене показывают половину девятого, а в дверь настойчиво стучатся. Не сильно удивившись — наверняка после вчерашнего шоу прихожанам не терпится выведать у своего настоятеля все подробности — Кристоф с тихим стоном и превозмогая боль в пояснице поднимается с дивана и шлёпает несвежими носками по ковру к прихожей. На пороге семейство Вебер в полном составе: пожилая чета и юный Клемен. Даже поверхностного взгляда на мальчишку достаточно, чтобы отец Кристоф понял — парень набрал в весе, заметно поздоровел, а счастливая улыбка на скуластом веснушчатом лице говорит о его самочувствие ярче любых слов.
— Ах, отец Кристоф, простите за вторжение… Должно быть, мы невовремя, — начинает фрау.
— Ну что Вы, проходите! — вымученно отвечает Кристоф.
