— Ах, Кэт, только не говори, что это плохая идея! Плохая идея — это пускать ситуацию на самотёк и оставлять доброго отца Кристофа на растерзание сектантам. Подумай, не лучше ли натравить одну чуму на другую? Клин ведь клином вышибают…
— Это нечестно, господин епископ. Это умышленное распространение дезинфо…
— Не дезинформации, а слухов. Ты подлей маслица в огонь, а журналюги уж сами сбегутся на пожарище. Ты же знаешь, как это работает! Да, и.
Лоренц намеренно замолкает, поставив интонационную точку после слова “и”. Пусть Кэт спросит: “И что, господин епископ?”. Пусть играет по сценарию, по его сценарию.
— И что, господин епископ?
— И надеюсь, сегодня ты убедилась: я всё ещё твёрд в своих намерениях.
Послушав короткие гудки, Лоренц кладёт трубку и с чистой совестью возвращается к сайту. Логин-пароль, и вот он уже не епископ аугсбургский, а Flake66. Сегодня он попросит Ванессу поизображать одинокую девицу, развлекающую саму себя, в то время как её сосед, хакер-извращенец, взломал доступ к её компьютеру и вовсю подглядывает за девичьими забавами через веб-камеру.
***
Субботняя служба выдалась сумбурной, напряжённой. Давно Шнайдер не видел лица своих прихожан такими омрачёнными.
С тех пор, как до деревни долетели последние новости, паства сама не своя, да и сам отец Кристоф места себе не находит: в прессе стали появляться заметки, обличающие деятельность широко известной в Баварии общественной организации “Нечужие дети” — но кто знаком с этой конторой лучше самих рюккерсдорфцев? Сразу несколько публицистов независимо друг от друга высказали предположение, что таинственная гибель старого приходского священника может быть делом рук если не руководства организации, то кого-нибудь из её наиболее рьяных членов, действующего по указке, а то и вовсе без ведома своего начальства. Фрау Керпер с самого утра уже успела оббежать парочку радиостанций, лютуя и негодуя, обвиняя католиков в наветах и называя обвинения высосанным из пальца бредом. Шнайдер далёк от политики — впервые в мир больших интриг он окунулся лишь после вступления в сан настоятеля, и то с подачи монсеньора и доброй сестры Катарины. Но, как сказал бы Пауль: “Если ты не займёшься политикой, политика займётся тобой”, и Кристоф в очередной раз вынужден признать мудрость и прозорливость своего друга. Так неужели это правда, и несчастный отец Клаус стал жертвой злоумышленников, сперва оклеветавших его, а после и вовсе совершивших над невиновным стариком смертельное злодеяние? Шнайдеру, как и большинству баварцев, следящих за развитием истории с самого её начала, такая мысль никогда не приходила в голову. И снова правы те, кто утверждают: самые незаметные вещи всегда лежат на поверхности. Тем более на одном из новостных порталов уже писали, ссылаясь на тайный источник в епископате, что со стороны “Нечужих детей” в адрес бывшего рюккерсдорфского настоятеля неоднократно поступали угрозы, а кому-то из известных блогеров даже удалось выяснить, что некоторые из членов организации и прежде обвинялись в нападениях на людей. Но почему же односельчане отца Кристофа так взбудоражены? Разве не рады они, что сейчас, на волне журналистской истерии, полиция будет вынуждена взять в работу и эту версию? Собравшись в таверне у Гюнтера за закрытыми дверями ещё до того, как дочки хозяина взялись за приготовление завтраков, деревенское начальство держало совет. Пригласили и настоятеля, чем он был горд. Обсуждали поднявшуюся шумиху, с недовольством ожидая в гости сперва полицейских, а потом наверняка и журналистов. “Нам здесь такая суета не нужна”, — поскрипывая тем, что осталось от её голоса, сетовала старушка Мюллер. “Нечего им тут разнюхивать, был отец Клаус — и нет его. Всё это дела минувшие”, — соглашались Дюреры. “Упокой Господь его душу”, — добавил Гюнтер и перекрестился, — “Мы ещё со строительством этого чертовa автобана не разобрались, а тут новая напасть…”. “Постойте”, — встрял Шнайдер, — “Но разве вы не хотите, чтобы мир узнал правду? Если бесчестное злодеяние действительно лежит на совести общественников, то нужно поскорее это доказать, и дело с концом!”. “Эх, отец, Вы ещё так молоды и душою невинны. Правда ведь она у одних такая, а у других другая. Да Вы и сами скоро в этом убедитесь”, — увещевала настоятеля фрау Мюллер. Тем утром кофе у Гюнтера подавали слишком крепким и сладким, а пончики — пережаренными. Это было очень странное субботнее утро.
