Последний месяц весны приближается к своему экватору, и жара в Баварии установилась подстать календарю — экваториальная. Кроме непривычно многочисленного контингента патрульных, лучей беспощадного солнца и влажной духоты, пенным осадком оседающей на дыхательных путях, Троичные гуляния не запомнились ничем. Подключив все свои связи, Лоренцу удалось добиться, чтобы исламистов к месту мероприятия не подпускали — да те и не стремились: в дни священного месяца Рамадан они слишком обессилены постом, чтобы отвлекаться на чужие праздники. Руководителям же мусульманских общин просто намекнули, что удержание наиболее ретивых борцов с “неверными” в узде — их прямая обязанность, и если они с ней не справляются, то органы правопорядка с радостью возьмут на себя эту функцию. Шнайдер и Ландерс добрались до Аугсбурга уже к обеду — оба прежде отслужили праздничные мессы в своих приходах. Немало удивились они атмосфере мероприятия: участников много, посетителей — ещё больше, а официальных лиц — больше всех. Но где же манифестации, провокации и нападения? Мадам Керпер сотоварищи неожиданно для всего города событие проигнорировала, дав Лоренцу возможность в очередной раз потешить самолюбие: благодаря инициированному им информационному вбросу, внимание всех новостных изданий и таблоидов сейчас приковано к её организации, и, справедливо решив, что явиться с протестами в гости к католикам, когда на тебе висит негласное обвинение в убийстве священника — значит собственными руками вырыть себе яму, oна не явилась, и на ярмарке было скучно.
Вместе с несколькими сёстрами Катарина весь день проводит в презентационной палатке. Представляя миссию монастыря святой Елизаветы, сёстры общаются с посетителями, информируя тех о своей гуманитарной деятельности, собирают пожертвования, обзаводятся новыми полезными знакомствами. Катарина рада нехитрой работёнке: в кои-то веки она может спокойно отдаться своей основной обязанности — служению, находясь среди людей и совершая благие дела. С сёстрами весело — то и дело бегают они в ресторанный дворик, возвращаясь то с коробкой пончиков, то с порцией жареных колбасок, и чем ближе к вечеру, тем протяжённее становятся их отлучки, тем расхлябаннее становится походка, а смех — громче. Катарина давно учуяла от своих товарок запах пива — она их не осуждает, но ей обидно — сами пьют втихаря, а ей не предлагают. “Не предлагаем, потому что тебе ещё нас домой везти”, — прочтя её мысли, выдала одна из подруг, расхохотавшись и громко икнув. Ну что ж — спасибо, что разъяснили; и вправду — теперь не так обидно! Улучив момент, когда все сёстры собрались в палатке, Катарина и сама отлучается на перерыв. От жары лоб под фатой чешется, а в груди под плотной рясой так печёт, что бюстгальтер, кажется, уже насквозь вымок, да и грубая закрытая обувь больше напоминает орудие пытки. Она долго бродит по территории, разрываясь между двумя основными потребностями — отыскать уборную и умыться или выпить-таки стаканчик-другой ледяного светлого пивка. Прикупив пиво на ходу, она заруливает в какой-то вагончик — подсобное помещение, где работники торговых рядов хранят запасное витринное оборудование. Внутри тихо, пусто и прохладно. Отхлебнув наконец вожделенного напитка и чуть на запачкав кислой пеной шерстяное одеяние, Катарина спешно водружает стакан на компактный холодильник, без дела покоящийся в углу, а с себя сбрасывает фату, рясу и обувь. Всего на минутку, вот только тело подышит, и сразу…
— Предпочитаешь пить в одиночку или… Так-так-так…
Лоренц при праздничном облачении, взмокший настолько, что его лицо уже не сильно разнится цветом с его же пилеолусом, протискивается в приоткрытую дверцу вагончика. Он захлопывает дверь, изящно вильнув задом — в обеих руках у него по большому стакану пива, свежий аромат которого тут же наполняет всю коморку. Поставив их рядом со стаканчиком сестры, он отыскивает на полу большой железный гвоздь и использует его как засов, просовывая в пустые петли между дверью и стенкой.
— Ну вот, теперь нам никто не помешает, — с секунду понаблюдав, как Катарина суетится — то схватится за фату, то запрыгнет одной ногой в туфлю, другой промазав мимо, — он с довольной ухмылкой берёт её за запястье: — Опять за своё? Жарко же. Посиди, отдохни, пивка попей.
У Лоренца была мысль раздеться самому, но епископское облачение — это не простенькая монашеская ряса. Конечно, жарко и неудобно, но одеваться заново без посторонней помощи будет ещё труднее. Он протягивает сестре её початый стакан, а сам берётся за один из принесённых с собой.
— За нас, — он возносит руку в дежурном тосте и делает глоток.
— И снова Вы следите за мной?
Катарина и Лоренц, прижимаясь друг к другу, вынуждены тесниться на единственной в коморке скамье. Устали оба, и стоять никому не хочется.
— А если и так? — поведя бровью, отвечает он.
— Но зачем? Вы что — так развлекаетесь?
— Дурочку из себя не строй. Нравишься ты мне.
