— Думаю, идея с диваном отметается — там я точно не высплюсь! — он хорошо помнит, что каждый раз оставаясь в детской, ему прходилось по полночи развлекать племянников историями о привидениях и прочими байками, а если он отказывался — они прыгали на него с разбегу… Какой уж тут сон! — Мы с Паулем поспим в гостевой, так надёжнее.
— Но там же всего одна кровать, — неуверенно возражает Агнес.
— Так что с того, в паломнических поездках во времена учёбы нам и не в таких спартанских условиях доводилось ночевать!
И то правда. Обоим нужно выспаться, и пусть будет так, как они решили. Довольная тем, что проблема разрешилась сама собой, Агнес отправляется стелить постель для гостей, попутно пытаясь припомнить, куда она запихнула запасные одеяла. Пауль внутренне ликует. Подумать только — его мнения и не спросил никто, а всё сложилось именно так, как он и мечтать не смел!
Стемнело, но время, по сути, ещё детское, а Кристоф и Пауль уже в кровати. Плотно завесив окно и заперев дверь — чтобы избежать набега детей среди ночи, а то с них станется, оставшись в одном белье, они размещаются каждый под своим одеялом.
— Спокойной ночи, Пауль, храни тебя Господь, — произносит Шнайдер, устраиваясь поудобнее, ложась на спину и скрещивая руки на груди. Его глаза уже закрыты, дыхание мерное и ровное.
На самом деле сна нет ни в одном глазу. Вот уже второй день тянущее ощущение не покидает его — слабость в левой руке; иногда ему кажется, что он и вовсе её не чувствует. Он пытается сжать левую ладонь в кулак, и вновь ощущает нечто вроде щекотки — пальцы не сжимаются до конца, они как будто водой налиты. Он боится, что состояние это будет прогрессировать. Он боится, что его разобьёт паралич, и тогда он не сможет проводить службы, и тогда… Боже, как страшно. От невесёлых дум сердце начинает биться чаще. Что это за проклятие такое, заставляющее его бояться? Почему оно его преследует?
Тем временем Пауль лежит на боку, отвернувшись от друга. Его глаза открыты — он читает темноту вокруг, как свой личный дневник. Какая жуткая пытка — быть совсем рядом и не сметь даже взглянуть на Кристофа. А вдруг заметит? А вдруг догадается? Ландерс поджимает губы — ему больно. Он уже давно смирился, что так будет всегда. Он должен быть благодарен судьбе за то, что в принципе имеет возможность просто находиться рядом. Просто быть его другом, к тому же единственным. Он уже давно запретил себе мечтать о большем, его цель — сохранить то, что есть. Но к чему уговоры, если страсть… она сильнее него. Пауль с силой зажмуривает глаза, стараясь не дышать. По небритой полноватой щеке на белоснежную наволочку скатывается одинокая слезинка. За что же Господь проклял его? Он проживёт всю жизнь в аду земном, заживо снедаемый запретной страстью, а после смерти попадёт в ад настоящий. И он, казалось бы, готов уже к этому. И пусть уже уготовано ему пропасть навечно в геенне огненной, но как прожить эту ночь, чувствуя запах любимого так близко? Ландерс невольно шмыгает носом.
— Пауль, ты не спишь? — любимый голос пронзает его насквозь.
Пауль собирает всю волю в кулак, чтобы голос его звучал обыденно, чтобы, ни дай Бог, не выдать себя.
— Нет, Шнай. Не спится. А ты что же?
Он говорит, не поворачиваясь — нужно, чтобы лицо высохло. Вытереть его он не может — выдаст себя. Конечно, в комнате темно, но Шнайдер совсем рядом, он может заметить…
— Пауль, опять… Пауль, я не могу расслабиться. Оно… оно сковывает меня, понимаешь? Я боюсь!
Ландерс вскакивает на кровати, обращая подсохшее лицо, почти невидимое в кромешной тьме комнаты, на друга. Тот лежит на спине в своей излюбленной позе покойника.
— Вот, моя рука, — он тянет к другу левую руку, — она как будто не моя, она меня не слушается.
— Всё ясно, Шнай. Ты же по жизни холодный, как ледышка — недостаточное кровообращение. Онемение, “иголки” — я угадал? — голос Ландерса по-привычному бодр, — и никакой чертовщины, слышишь? Просто мы оба тяжко трудимся в последнее время, и кровоток твой замедлил ход чуть сильнее обычного. Кристоф, — Пауль переходит на деликатный шёпот, пронизанный нотками неловкости. — Есть одно средство… Оно поможет тебе расслабиться. Я помогу.
Есть одно средство, и это — массаж. Пауль боязливо берёт протянутую руку в свою ладонь — а она и вправду ледяная. Он греет её, выжидая, пока Шнайдер свыкнется с не самыми привычными ему ощущениями.
— Знаю, друг, ты не любишь прикосновений, но позволь мне помочь.
