— Ты с ума сошла сюда приходить! Хорошо ещё, что у меня перерыв — а то хрен бы отпросилась! — Штеффи как всегда на взводе; достав пачку дешёвых сигарет из широкого накладного кармана своей санитарской униформы, бледно-голубая плотная материя которой усеяна старыми застиранными бурыми пятнами, она возбуждённо затягивается, стоя прямо под наклейкой, изображающей перечёркнутую сигарету. — Надеюсь, что-то важное. Накопала чего? Ну, говори, время не резиновое.
Катарина наслаждается моментом: пускай эта стерва проживёт последние моменты своего мнимого доминирования в счастливом неведении. Кури сигарету — твоя песня спета.
— Смени тон, подруга. И слушай меня внимательно. С этого момента, вот прямо с этого самого момента, ты больше никогда мне не позвонишь, не пришлёшь ни одного своего чёртова смс и вообще — сегодня ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Я понятно выражаюсь?
Сестра очарована сменой выражения лица санитарки: конечно, сейчас она взбесится, но эта секунда, когда вместо привычного гнева на неопрятном лице отпечаталась маска обескураженности — она дорогого стоит. А вот и ожидаемая ярость — чуть не проглотив сигарету, Штеффи с силой швыряет её на пол и затаптывает грязно-белым кроссовком.
— Что ты сказала, сучка? Кажется, ты чего-то не понимаешь… Кажется, ты кое о чём забыла… Кажется, у нас есть секрет, и его сохранность ты будешь отрабатывать так долго, как я этого пожелаю! — она шипит сквозь зубы, делая шаг навстречу Катарине. Она умеет убеждать: для того, чтобы снискать авторитет среди заключённых в женской тюрьме, ей через многое пришлось пройти. Но она всё прошла и покинула казённый дом, находясь уже чуть ли не на верхушке тюремной иерархии.
— Кажется, у нас был секрет, но его больше нет, — Катарина говорит твёрдо, с трудом преодолевая желание рассмеяться собеседнице прямо в лицо. — Твоя власть закончилась, Штеффи, смирись и вали дальше мыть горшки.
Внимательно всматриваясь в бледную маленькую мордашку монахини, до Штеффи вдруг доходит — та не врёт. Она не умеет так врать. Она действительно кому-то растрепала. Она действительно хочет сорваться с крючка. Но кто же ей позволит?
— И кто? Кто ещё в курсе? — с усмешкой проговаривает Штеффи.
— Ни за что не догадаешься, — Катарина тянет каждый слог, — сам епископ Аугсбургский, господин Кристиан Лоренц. Так что извини, дорогая, но теперь у меня есть шантажист покруче, и ты как бы в пролёте. Сама знаешь — наш епископ не пальцем деланный, он на одну ладошку положит, — Катарина демонстративно выставляет вперёд раскрытую ладонь, — а другой прихлопнет, — однако показательного хлопка не следует — вторая рука у неё занята пакетом. — И тебя, и меня, и кого угодно.
— Зачем, зачем ты проболталась, предательница! — Штеффи едва стоит на ногах, от злобы её тело покачивается из стороны в сторону.
— А я и не выбалтывала ничего. Он сам всё узнал — оказывается, это нетрудно. Так что… — сестра машет рукой в жесте “пока-пока”.
— Врёшь! Блефуешь! Чем докажешь?
— Как тебе такое доказательство? — Катарина опускает руку в пакет и наугад подцепливает первую попавшуюся лямку. Она вытягивает бюстгальтер наружу, за него цепляется ещё один — таким образом у неё в руке повисает целая гирлянда из нижнего белья.
Штеффи взирает на обновки, разинув рот: она хорошо разбирается в дорогих шмотках — наследие разнузданной юности. Она на глаз оценивает вещи, сразу же понимая, что сама Катарина купить такое себе не могла: только на один комплект со своего скудного жалования ей пришлось бы откладывать несколько месяцев.
— А ещё знаешь что, — Катарина потрясает лифчиком перед самым носом собеседницы, — вот это было на мне, когда час назад он трахал меня пальцами.
Штеффи срывается, хватаясь руками за горло бывшей подруги, она, кажется, уже готова её удушить. Катарина, насилу вырвавшись, хрипит:
— Потише со своими замашками, дорогуша — у вас же здесь, в больнице, тоже есть охрана? Отправляйся-ка лучше работать, а про меня забудь. Да, и про Рюккерсдорф тоже забудь, и если хочешь узнать что-то про Александра — поезжай туда сама, а с меня хватит!
— Сволочь! Ты же знаешь, что я не могу отлучаться из города! Я же на условно-досрочном… Если мой надзирающий офицер узнает… — Вся надменность из голоса куда-то испаряется, на её место приходят слезливые, почти молящие нотки.
— Твои проблемы! И вообще, думаю Александр сам вздёрнулся! С такой-то наследственностью — немудрено! И все эти бредни про домогательства придумали СМИ, а ты их подхватила!
— Шлюха, и имени его произносить не смей! Предательница! Продажная тварь! — Вслед за чередой ругательств в лицо Катарине летит тяжёлый кулак. Уголок рта мгновенно помечается кровью, челюсть нестерпимо болит. На глаза наворачиваются слёзы, и Катарина понимает — хватит шоу, пора ставить точку. На этот раз не запятую и не кляксу, а самую настоящую точку.
— Счастливо оставаться, неудачница, — шепчет она, отвернувшись, и, не дожидаясь ответной реплики, уже бежит вниз по лестнице, преодолевая пролёт за пролётом и даже не отвлекаясь на то, чтобы подобрать длинный подол.
