В Рюккерсдорфе Пауль был уже через час. Пока он практически вслепую парковался у дома Шнайдера, с трудом ориентируясь в ночи сквозь ставшую плотнее завесу холодного весеннего дождя, он думал о том, как бы ему сообщить своей пастве об отмене утренней службы. До дома к рассвету он вряд ли уже доберётся, а на облачение и подготовку к мессе времени не будет и подавно. Он ненавидит подводить людей, и сейчас утешается лишь дождём: разбушевавшаяся непогода рискует обратиться ураганом, и скорее всего, люди предпочтут провести утро в своих домах. Но сообщение для старосты городского совета он, на всякий случай, уже оставил.
Всего несколько шагов отделяют машину от дома, но прохлюпав дистанцию по слякоти, Пауль всё-таки успевает промокнуть. Невзрачный вязаный свитер, в котором он спал, когда пришло смс, и первые попавшиеся джинсы делают его похожим скорее на ночного вора, чем на батюшку. Этой ночью всё видится по-иному. Обнаружив дверь захлопнутой, но незапертой, Пауль не удивился. Внутри светло, тепло и тихо. Разувшись, он направляется в гостиную и находит друга свернувшимся калачиком на полу. Кристоф как будто спит, или… Бросившись к нему, Пауль с облегчением обнаруживает его живым и невредимым — разве что дрожащим немного и как-то неестественно подтянувшим свои бесконечные ноги к резкому подбородку.
— Эй, Шнай, ну, что стряслось?
Пауль знает, что пытаться поднять друга сейчас не следует. Он сам подымется, когда будет готов. Пауль садится рядом и осторожно подкладывает свою руку Шнайдеру под лопатки. Ему стоит немного поднапрячься, чтобы оторвать их от пола и опустить голову друга себе на колени.
— Ну что, что такое, — приговаривает он нараспев, его слова — не вопрос, а колыбельная. Ему бы так хотелось зарыться пальцами в эти кудри, влажные и холодные то ли от дождя, то ли от пота, провести ладонью по впалой щеке, очертить мизинцем чёткий контур нервных губ… Он ждёт, когда Кристоф скажет хоть что-то. Но тот пока лишь только смотрит в пол суженными донельзя зрачками-точками и изредка моргает.
Выждав немного, Ландерс несмело проводит рукой по его предплечью. Боже, как же он напряжён. Почти парализован. Бедный, бедный Шнай — зачем он так себя мучает? Кому это нужно? Задаваясь бесполезными и неправильными вопросами, Пауль сам не замечает, как скованная оцепенением плоть под его ладонями начинает оттаивать.
— У тебя волшебные руки, Пауль, — слышит он какой-то истончённый, почти мученический голосок. — Я же говорил, что ты — ангел.
— Да ну тебя, Шнай, напугал до полусмерти. Так что же всё-таки стряслось? — бледные губы Ландерса трогает несмелая улыбка — он так рад возвращению друга!
— Я больше не могу, Пауль, оно преследует меня повсюду! Сегодня приходила сестра Катарина, она была здесь по делу… И посмотри, что со мною стало!
Пауля словно молнией прошибло — вздрогнув всем телом, он надеется, что Шнайдер не заметит этой его странной реакции.
— И куда же она приходила, Шнай? Что ей было нужно, — собственные слова раздаются в ушах Пауля как сквозь толщу воды, и тут же он чувствует, как вспыхивают его щёки. Хорошо, что Шнайдер сейчас не видит его лица. Шнайдер никогда, никогда не должен видеть его в гневе.
— Она в церкви, в гостевой. Она была здесь, попросила воспользоваться интернетом — ты же знаешь, в церкви его нет… Принесла бутылку вина в знак дружеских намерений, а я… Пауль. Что теперь она обо мне подумает? Какой стыд!
— О чём ты? — самые несуразные картины проносятся у Ландерса перед глазами. Все самые страшные видения, которые только способна породить больная ревность.
— Об этом, Пауль — скажи, как ты с этим справляешься? — Шнайдер выпрямляется, не отнимая головы от коленей Ландерса, вытягивая туловище во всю длину, раскрываясь, и являет другу топорщащийся бугорок на брюках.
Обоим стыдно неимоверно: Шнайдер сжимает губы и хмурит брови, тысячу раз пожалев, что свет в комнате не выключен; Пауль же растерян и обескуражен — как ему себя вести? Что у Шнайдера на уме? Каких действий он от него ожидает? Обоим страшно до безумия, неудобно и хочется провалиться сквозь землю. И оба остаются на своих местах.
— Ты не должен бежать, Шнай, — шепчет Пауль. — Твоя принципиальность тебя доконает. Даю совет как твой самый лучший друг: согреши. Или мне позволь.
— Что ты такое говоришь? — Кристоф пытается вскочить, но он бессилен. Тело не слушается его, и он невольно оказывается в вынужденном плене у своего друга — он пленён его руками. — Я открылся тебе со своей бедой, а ты толкаешь меня…
— Я никуда тебя не толкаю, милый. — Простое слово срывается с языка, и Пауль тут же клянёт себя за неосторожность, надеясь, что милый пропустит это мимо ушей. — Я просто хочу помочь. Закрой глаза. Закрой и ни о чём не думай.
