Пауль задыхается от желания прильнуть губами к шее Кристофа, покрыть поцелуями его лицо, грудь, плечи; сердце разрывается дикой болью — он знает: нельзя. Только бы ничего не испортить. “У тебя волшебные руки, Пауль”. И проглотив все свои эгоистичные стремления, не позволив ни одному из них проявиться, он привычными уже движениями ладоней проводит по плечам, по рукам, по груди, по плоскому и такому твёрдому животу — движения Пауля успокаивающие, он гладит Шнайдера, как добрый ребёнок — перепуганного котёнка. Всё неумело в его прикосновениях, всё ново, наивно, возможно, даже забавно, но в них нет ни капли притворства — Пауль ещё никогда не был так близок к тому, чтобы открыться, а Шнайдер ещё никогда не был так открыт. Сделав глубокий вдох, Ландерс опускает руки ниже — минуя резинку домашних брюк, он скользит по мягкой ткани, пальцами выводя на ней узоры, приближаясь всё ближе и ближе к источнику взаимного стеснения, но так и не решаясь прикоснуться. Он уверен: пусть хоть тысячу раз он представлял, как сделает это для него, но стóит ему на самом деле это сделать, как всё закончится. Шнайдер испугается, разозлится, убежит и потеряется. Шнайдер не допустит. Он, Пауль, ему не нужен. Он не достоин… Холодная влажная ладонь ложится на его кисть и плотно накрывает ею вздыбленную плоть. От неожиданности Пауль теряется: он пытается отдёрнуть руку, но Шнайдер не позволяет ему сделать этого, ещё плотнее прижимая её к себе; Ландерс заглядывает Кристофу в лицо — но глаза у того по-прежнему закрыты. Наконец, пообвыкшись с ощущением пульсации в своей ладони, Пауль крепче сжимает пальцы, обхватывает каменную плоть и принимается осторожно ласкать её сквозь ткань. Шнайдер убирает свою руку, кладёт её рядом, на ковёр. Ландерс наблюдает это с сожалением: если бы Кристоф хотя бы жестом, словом, одним прикосновением ответил ему, он бы чувствовал себя иначе. Но взаимность под запретом, как и поцелуи, как и признания. Заметив, как дыхание участившимися вздохами рвётся из груди друга, Пауль отнимает свою руку, чтобы запустить её под резинку чужих брюк, чтобы позволить коже коснуться кожи… Шнайдер решительно и даже грубо пресекает его стремление — крепко схватив Пауля за запястье, он с силой отводит его кисть обратно и снова прижимает её к себе через материю. Ландерс не настаивает — он здесь не за этим. Невероятные картины рисуются его воображением, он чувствует небывалое напряжение, и в то же время — лёгкость. Потерявшись в смелых фантазиях, он учащает свои ласки. Окончательно осмелев, он проводит по ткани вдоль всего ствола, задевая и яички, подивившись, насколько они упругие. Он никогда не трогал другого мужчину, да и мечтал лишь о единственном из всех, живущих на земле. Сейчас же он старается на ощупь запомнить каждое прикосновение, расслышать каждый вздох и запечатлеть его в своей памяти навсегда. Он чувствует слежку. Повинуясь инстинкту, Пауль поворачивает голову и сталкивается взглядом с холодными, распахнутыми в испуге глазами.
— Тщщ, тщщ, — успокаивающе шепчет он, — тихо, скоро всё закончится.
Он знает, что прав — естество в его ладони на пределе. Шнайдер содрогается всем телом, сгибая ноги в коленях, и хватает Ландерса за предплечье.
— Тщщ, тщщ, — Пауль теснее жмётся к конвульсируещиму телу, наслаждаясь болью, с которой Кристоф сжимает его руку в своей. Почти в полной тишине — ни крика, ни слова. Только два дыхания и шум дождя за окном.
Наконец, всё закончилось. Сквозь бельё и ткань брюк Пауль даже не прочувствовал всего в полной мере. Снова ему хочется невозможного — опустить голову на грудь друга, мерно и глубоко вдыхающего разряженный воздух, прислушаться к его сердцу… Но нельзя, нельзя. Он здесь не за этим. Он осторожно отстраняется — медленно, чтобы Кристоф не подумал, что он бежит, но решительно, чтобы Кристоф не подумал ещё чего-нибудь. Отстраняется, не сводя глаз с непривычно раскрасневшегося лица перед ним. Кристоф на него не смотрит. Скажет ли он что-нибудь? Вряд ли. Просто теперь у них будет ещё одна тайна, о которой никто никогда не узнает. Всё, что случилось здесь, здесь же и останется — в этой комнате, в этой ненастной ночи.
Убедившись, что скованность пала, и сейчас здоровью его друга уже ничего не угрожает, Пауль встаёт на ноги и медленно бредёт к двери. За спиной он слышит шевеление — кажется, Кристоф тоже поднимается. За шевелениями следуют слова:
— Пауль, не уходи — останься у меня. Там же дождь.
Признаться, он не ожидал. Но он не останется. Они слишком по-разному смотрят на то, что случилось. Им обоим нужно время и уединение.
— Кристоф, я переночую в церкви. Там есть вторая гостевая, да? А как только дождь прекратится — уеду в Нойхаус. Отдыхай. У тебя утром служба.
