Уж не хлопнулся ли он в очередной раз в обморок? Шутки шутками, а от него всего можно ожидать. Взволнованная сестра бежит на кухню, сперва топая по мягкому ковру, а позже скользя по гладкому паркету обтянутыми капроном ступнями.
— Отец Кристоф? Вы где?
Отец Кристоф сидит на кухне, разглядывая пустой стакан. Судя по тёмному донышку — он осушил его только что.
— Что с Вами, отец? — перепуганная Катарина опускается на пол перед ним, пытаясь снизу заглянуть в его опущенные глаза. В её планах было порасспрашивать о Диппеле, но кажется, план сорвался.
— Скажите, сестра, а Вам тяжело противостоять соблазнам? Какими молитвами Вы спасаетесь от грязных помыслов? — он говорит тихо и спокойно, не глядя при этом на её лицо. Глаза монахини широко распахнуты, а брови вздёрнуты от удивления — она не совсем понимает, куда он клонит.
— Смотря какие соблазны Вы имеете в виду! — дурашливой интонацией она пытается взбодрить приунывшего безо всякой видимой причины падре. — Вот например с соблазном возлияний я не борюсь никак! И вижу, Вы тоже, — она щёлкает ноготком по пустому бокалу.
— Я не об этом, — с грустью протягивает он. — Как усмирить плоть, если всё вокруг, всё — против тебя? Вы давно в ордене? Есть ли у сестёр какие-то особые секреты?
Да, у сестёр есть секреты, только с усмирением плоти они имеют мало общего. Есть у сестёр бушующая на фоне монотонного существования в полузаточении фантазия, есть подруги, доступ к алкоголю и общие душевые. Всякое есть — даже то, что продаётся в магазинах, куда вход разрешён лишь строго по достижению совершеннолетия. Грех Онана пал проклятием на весь род мужской — редкий случай, когда женщинам хоть в чём-то повезло.* Не поднимаясь с пола, сестра кладёт руку Шнайдеру на колено и ласково продолжает:
— Ну что Вы, как маленький. Вспомните себя в годы учёбы. Вспомните все свои подвиги до принятия сана. Уж я-то наслышана, что до того, как надеть ошейник**, будущие служители Господа стремятся набраться опыта на целую жизнь вперёд. Сами же знаете…
Шнайдер знает. Сам наблюдал, живя в кампусе, путешествуя на каникулах вместе с сокурсниками. Да и Пауль много чего рассказывал.
— А что же, сестра, Вы совсем не допускаете возможность соблюдения чистоты на всём протяжении выбранного пути, от начала и до конца…
Первым порывом для Катарины было отшатнуться. Это он сейчас о чём? Уж не себя ли он имеет в виду? Вспомнив про Лоренца, она заливается краской, в момент ощутив себя несчастной потаскухой рядом с… Неужели, он и вправду святой? Блаженный? И почему ей раньше даже в голову это не приходило? Поднявшись на ноги, она осматривает прекрасного молодого мужчину, сидящего перед ней, и чувствует себя ничтожеством. Говорят, нет предела распутству, но есть же люди, на которых оно останавливается! Обходит их стороной, позволяя оставаться честными не только перед Богом, но и перед собой — а ведь это куда сложнее! Всё желание позаигрывать со Шнайдером бесследно исчезает — не для неё этот человек. Её удел — бесноваться в епископской резиденции, и зачем она только сюда явилась? О чём думала, на что рассчитывала? Стыд накрывает её волнами снова и снова. Она пятится к двери, не сводя глаз с Кристофа — тот по-прежнему недвижим и всё ещё смотрит куда-то вниз. Проследив за его взглядом, она в ужасе замечает топорщащуюся ширинку его брюк.
Только забежав в комнату за сумкой, она уже обувается в прихожей.
— Спасибо за интернет, отец Кристоф! Берегите… Берегите себя!
Хлопнув дверью, она бежит в церковь, задыхаясь от злости. Да, её переполняет злость — на саму себя, на несправедливость жизни, на то, что иногда судьба позволяет пересечься дорогам, которым никогда, ни при каких обстоятельствах не стоило бы пересекаться. Её не покидает гадкое чувство, будто она что-то рушит, ломает гармонию, созданную не ею и не для неё. Дождь усилился — и вот уже платье, промокшее насквозь, обволакивает тело холодным липким коконом. Ей и самой не верится, но заперевшись в церкви, прежде чем скинуть мокрую одежду и отправиться в душ, прежде даже, чем подняться в комнату, она опускается на колени перед алтарём и истово молится. Своих грехов ей не замолить — с этим она уже давно смирилась. Но пусть Небеса даруют ей стойкости не сподвигнуть на грех другого!
***
Шнайдер по-прежнему недвижим — его тело сковано, чего странная ночная гостья, кажется, даже не заметила. Тем лучше. Проходит немало времени, прежде чем его суставы вновь обретают подвижность. Доковыляв до комнаты на едва гнущихся ногах, он падает на пол, на мягкий чистый ковёр. Он не справится один — оно сильнее него. Дотянувшись до телефона, он отправляет сообщение, содержащее в себе одно лишь слово: “Пауль”. Если Пауль не спит, или если проснётся — он всё поймёт. А если нет… Дождь бьётся в окна, ветер шумит в дымоходе, а Шнайдер чувствует себя погребённым заживо. Летаргической сомнамбулой, заточённой в собственном теле, как в ненавистном склепе, из которого, скорее всего, не выбраться. Единственный способ — разрушить стены. Его стены — это его тело. И как с ним быть?
