— Педофилов к ответу! — раздаётся с улицы в очередной раз, и тут же в толпу налётчиков летит шрапнель. В завязавшейся кутерьме ничего не разобрать, крики и возня смешивают происходящее в одно сплошное грязное пятно. Первым реакцию выдаёт Шнайдер:
— О нет, я должен быть там!
Пока Катарина и Пауль пытаются понять, в чём дело, настоятель уже мчится вниз. Ещё немного, и он выскочил бы из церкви, но вовремя сообразившие что к чему коллеги ловят его у дверей.
— Нет-нет, отец Кристоф, нам следует ждать приезда полиции здесь, — увещевают его оба.
Причиной такой резвой мобилизации стало появление на импровизированном поле брани Гюнтера и компании: это они сообразили закидывать незваных гостей квашеными овощами. Что ж, если трактирщик здесь, значит, скоро здесь будет и вся деревня. Усевшись на одну из скамей, Шнайдер, осознав, что к пастве его сейчас отсюда никто не выпустит, погружается в самое привычное для себя занятие: в молитву. Пауль, облегчённо тряхнув плечами, усаживается рядом, будто сторожа его покой, будто ограждая его в момент столь интимный от всего остального мира. Наблюдая эту идиллию со стороны, Катарина невольно проникается неким умилением.
Тем временем борьба за стенами церкви, судя по крикам, входит в острую фазу: набравшись смелости, сестра приникает к отверстию в витраже и наблюдает, как изрядно превосходящие уже силы местного населения, не стесняясь в методах, пытаются свести счёты с налётчиками. Ещё немного — и будет кровь… Сирены полицейских нарядов раздаются как раз вовремя. Всего две машины, но судя по действиям офицеров, те уже запрашивают подмогу у ближайшего отделения, расположенного в соседнем населённом пункте. Полицейские предпринимают попытку подобраться непосредственно к церкви, но с обоих флангов их атакуют стороны конфликта. Адепты фрау Керпер, кажется, пытаются убедить стражей порядка в правомочности своих действий, в то время как местные пытаются убедить их ровно в обратном. Офицерам ничего больше не остаётся, кроме как сдерживать натиск противоборствующих сторон, игнорируя увещевания обеих и стремясь лишь к одному: не допустить кровопролития. Так проходит ещё почти час, и наконец к церкви подъезжают ещё две машины с мигалками. Время течёт медленно, вязко; находясь внутри, никто из вынужденных заточенцев не имеет возможности повлиять на ситуацию, что подавляет, угнетает всех троих. Но ослушаться указа Лоренца никто не решается — тот вполне доступно наказал сестре дожидаться его приезда, не вступая в перебранки. Неужели и вправду приедет?
Да, он приехал. Минут через двадцать после прибытия второй партии полицейских. На служебном чёрном БМВ с затемнёнными стёклами и спецномерами и в сопровождении троих людей в чёрном. “Стильные у него телохранители… Интересно, почему он так редко прибегает к их компании?”, — задаётся вопросом Катарина. Лоренц аж сверкает: резво выскочив из машины, он ослепляет всех и каждого в радиусе полусотни метров своим безупречным атласным облачением ярко-лилового цвета, сияющей белизной воротничка, длиной и худобой тенеподобного тела и потрясающей уверенностью, буквально сквозящей в каждом его движении. В сопровождении выдрессированной свиты он направляется сперва к полицейским, доверительно пошёптывая что-то на ушко внемлющему в благоговении старшему офицеру; затем к — фрау, одаривая её лишь взглядом благородного всепрощения; от неё — к представителям прихода, всем своим видом выражая своё единение с ними; и наконец — к крыльцу церкви. Забравшись на верхний порожек, он поднимает вверх обе руки — как странно, но его жест действует гипнотически на всех, даже на фрау. Все взгляды сейчас обращены в его сторону: он стоит так, задрав руки, осматривая толпу с выражением абсолютного превосходства и непоколебимого достоинства на безобразном лице. Его очки сверкают на переносице, как зрачки горбоносого охотничьего коршуна. Лоренц — хищник. Но его сила не в клюве или когтях, его сила — это его власть. Нет, он не просто обличён ею — она у него в венах. Вместо крови. Человек, призванный подчинять. Сам ли он создал себя таким? Как бы то ни было, но к моменту, когда он опускает руки, на дворе устанавливается настоящая тишина: толпа молчит в ожидании, и лишь десятки видеокамер смотрят на него наравне с десятками заворожённых глаз.
