— Что с нами? Где здравый смысл? Тёмные времена настали: времена, когда никто так не беззащитен в нашем мире, как обычные верующие. На нас нападают, на нас клевещут, и мы не успевает отбиваться от грязных наветов. Лишь в храмах Господних, в наших церквях находим мы отдохновение и толику утешения — и что же? Супостаты добрались и до наших стен! Я призываю на помощь закон! Хочу напомнить всем, что рюккерсдорфская церковь, а также земля, на которой она стоит — собственность немецкой католической Церкви, и бесстыдные набеги, подобные этому акту вопиющего вандализма — не только нападение на веру, но и уголовное преступление. Я, епикоп Аугсбургский, с надеждой и упованием передаю право разбираться в произошедшем правоохранительным органам. Ибо правосудие земное — их удел, наш же удел — уповать на правосудие, выше которого нет. А вас, зачинщики вероломного нападения, я прощаю. Да прибудет с Вами воля Всевышнего, да образумит вас чистый дух. Никто не потерян, и пока есть время — покайтесь! А честных прихожан, богобоязненных жителей Рюккерсдорфа — благословляю. Будь благословенен ваш приход, ваша деревня и конечно, ваш благородный настоятель!
Местные, как по команде, срываются с места и окружают епископа, локтями пробивая себе дорогу к рубиновому перстню, без устали прикладываясь к высокочинной руке. Тот же отдаёт благословения направо и налево, работая на камеру в руках одного из своих помощников, но даже в эту камеру не глядя. Какое живое, “случайное” видео получится. Как украсит оно новостную ленту сайта епископата, а если повезёт — то и сайты региональных информационных служб. Как всё-таки повезло жителям округа с епископом!
Наблюдая, как фрау Керпер сажают в полицейский автомобиль, Катарина ловит себя на ощущении внутреннего ликования. Конечно, это всего лишь промежуточная победа. Но начало положено!
Шнайдер, которому этим утром так и не пришлось облачиться к литургии, распахивает двери церкви. Каким символичным выдаётся этот жест! Мрачное пространство молельного зала, доселе освещённое лишь тяжёлой люстрой — свечей этим утром также никто не зажигал — пространство, ещё недавно наполняемое влажными клубками тумана сквозь разбитый витраж, в один миг преображается, заставляя всех немногих, находящихся внутри, на секунду ослепнуть, оцепенеть и задохнуться. Солнечный свет широкой дорожкой прокладывает себе путь внутрь: нежданное солнце показалось из-за облаков аккурат за минуту до того, как Шнайдер потянулся к дверному замку. Это знамение, это благодать Божья — как любой верующий, немного экзальтированный в своём богопочитании, отец Кристоф не может объяснить подобное явление как-то иначе. Вслед за солнцем в церковь врывается воздух — уже не мокрый и холодный, как поутру, а прогретый, обволакивающий кожу ласковым теплом, пропитанный ароматами весенних цветений… Шнайдер глубоко вдыхает, стараясь распробовать, прочувствовать его на вкус — тонкие губы тронуты расслабленной улыбкой, которой невозможно не залюбоваться.
И сестра Катарина любуется, и отвлечься её заставляет лишь шум, врывающийся в церковь вслед за солнцем и вкусным воздухом. Благодарные жители Рюккерсдорфа окружают своего настоятеля, наперебой благодаря его, интересуясь его здоровьем. Вдохновлённый таким неожиданным вниманием Шнайдер чуть смущён, но он рад пастве, рад общению, он наслаждается этим чувством — чувством, которое знакомо лишь человеку, наконец ощутившему себя на своём месте после долгих скитаний. И пока Катарина наблюдает за настоятелем, вошедший в церковь вместе с толпой епископ наблюдает за ними обоими, и лицо его при этом не выглядит довольным.
Завидев, как Пауль, собравший осколки витража с пола в совок, несёт их куда-то в глубь здания, Лоренц, пользуясь тем, что его наконец оставили в покое, направляется за ним.
— Отец Пауль? — он застаёт того врасплох: Ландерс сидит на корточках и счищает мелкие стеклянные крошки в мусорную корзину. На нём всё тот же отсыревший свитер, волосы взъерошены, а лицо ожесточено углубившимися у губ складками. — Простите, не хотел Вас напугать. — Лоренц явно удовлетворён обескураженностью Ландерса — ещё бы: сидишь ты такой, в мусоре ковыряешься, а тут прямо над тобой вдруг вырастает высоченная фигура в лиловом. Испугаешься!
— Господин епископ? — медленно, как бы опасаясь сделать лишнее движение, Ландерс поднимается во весь рост и чувствует себя ещё более ничтожным рядом с этим худосочным двухметровым почти стариком. — Вы не представляете, как мы благодарны Вам за поддержку. Если бы не Вы, неизвестно ещё, чем бы тут всё закончилось!
— Вы преувеличиваете, отец. Все заслуги — ваши. И мои благодарности — тоже вам. Вам — лично.
Вдруг епископ склоняется к самому уху Ландерса — так близко, что у того аж дыхание перехватывает, и шепчет едва слышно, чуть ли ни одними губами:
